Ксенофонт – Сократические сочинения (страница 46)

(9) Тут девушка и мальчик стали тайно по очереди класть камешки. Тем временем Сократ, из опасения, что судьи могут быть введены в обман, хлопотал, чтобы лампу поднесли уже к Критобулу и чтобы наградой победителю от судей были не ленты[356], а поцелуи. (10) Когда камешки высыпали и они все оказались в пользу Критобула, Сократ воскликнул:

—Ай, ай, ай! Твое серебро, Критобул, не похоже на Каллиево. Каллиево делает людей справедливее, а твое, как и у большинства людей, имеет свойство совращать судей и в суде и в состязаниях.

Глава 6

[Разговор Сократа с Гермогеном и сиракузянина с Сократом]

(1) После этого одни из гостей требовали, чтобы Критобул получал победные поцелуи, другие советовали ему попросить позволения на это у хозяина[357], иные шутили. А Гермоген и тут молчал[358]. Тогда Сократ, назвав его по имени, сказал:

—Можешь ли ты, Гермоген, сказать нам, что такое «скандалить в пьяном виде»?[359]

Гермоген отвечал:

—Если ты спрашиваешь, что это, я не знаю; но свое мнение могу высказать.

—Хорошо, — отвечал Сократ, — скажи нам это.

(2) — Так вот, за вином делать неприятность гостям — это, по-моему, и есть скандалить в пьяном виде.

—Понимаешь ли ты, что и ты делаешь нам неприятность своим молчанием?

—Даже когда вы говорите?

—Нет, когда перестаем.

—Так неужели ты не замечаешь, что между вашими речами волоса даже не всунешь, не то что слова?

(3) — Каллий, — сказал Сократ, — можешь ли ты помочь человеку, которого приперли к стене?[360]

—Да, — отвечал он, — когда раздаются звуки флейты, мы совершенно молчим[361].

—Уж не хотите ли вы, — сказал Гермоген, — чтобы я разговаривал с вами под звуки флейты[362], вроде того, как актер Никострат[363] декламировал тетраметры?

(4) — Ради богов, Гермоген, — сказал Сократ, — так и делай[364]. Как песня под звуки флейты приятнее, так и твои речи будут хоть сколько-нибудь приятнее от звуков, особенно если ты, как флейтистка[365], будешь сопровождать слова жестами.

(5) — Так когда наш Антисфен во время пирушки будет кого-нибудь опровергать, — сказал Каллий, — какая будет мелодия?[366]

—Для того, кого опровергают, — заметил Антисфен, — подходящей мелодией, думаю, был бы свист.

(6) Между тем сиракузянин, увидев, что во время таких разговоров гости не обращают внимания на его представления, а забавляются между собою, сердился на Сократа и сказал ему:

—Сократ, это тебя прозывают мыслильщиком?[367]

—Так это почетнее, — отвечал Сократ, — чем если бы меня звали не мыслящим.

—Да, если бы не считали тебя мыслильщиком о небесных светилах[368].

(7) — Знаешь ли ты, — спросил Сократ, — что-нибудь небеснее богов?

—Нет, клянусь Зевсом, — отвечал он, — но про тебя говорят, что ты не ими занят, а вещами самыми неполезными.

—Так и в этом случае окажется, что я занят богами: они посылают с неба полезный дождь, с неба даруют свет. А если моя шутка холодна[369], то в этом ты виноват, потому что пристаешь ко мне.

(8) — Оставь это, — продолжал тот, — а скажи-ка мне, скольким блошиным ногам равно расстояние, отделяющее тебя от меня[370]: говорят, в этом состоит твое землемерие.

Тут Антисфен сказал:

—Ты, Филипп, мастер делать сравнения: как ты думаешь, не похож ли этот молодчик на любителя ругаться?

—Да, клянусь Зевсом, и на многих других, — сказал Филипп.

(9) — Все-таки, — сказал Сократ, — ты не сравнивай его ни с кем, а то и ты будешь похож на ругателя.

—Нет, если я сравниваю с людьми, которых все считают прекрасными и наилучшими, то меня можно сравнить скорее с хвалителем, чем с ругателем.

—Именно сейчас ты похож на ругателя, раз говоришь, что все лучше его[371].

(10) — А хочешь, я буду сравнивать его с худшими?

—Не надо и с худшими.

—А с кем?

—Не сравнивай его ни с кем ни в чем.

—А если я буду молчать, не знаю, как же мне делать, что полагается за обедом.

—Очень просто: если не будешь говорить, чего не следует, — сказал Сократ.

Так был погашен этот скандал.

Глава 7

[Продолжение пира и предложение Сократа сиракузянину]

(1) После этого одни из гостей высказывали желание, чтобы он приводил сравнения[372], а другие были против. Поднялся шум, и Сократ опять взял слово.

—Раз мы все хотим говорить, так не лучше ли всего теперь нам и запеть хором?

После этих слов он сейчас же начал песню. (2) Когда они кончили пение, для танцовщицы принесли гончарный круг, на котором она должна была выделывать свои фокусы.

Тут Сократ сказал:

—Сиракузянин, пожалуй, я и в самом деле, как ты говоришь, мыслильщик: вот, например, сейчас я смотрю, как бы этому мальчику твоему и этой девушке было полегче, а нам бы побольше получать удовольствия, глядя на них; уверен, что и ты этого хочешь. (3) Так вот, мне кажется, кувыркаться между мечами — представление опасное, совершенно не подходящее к пиру. Да и вертеться на круге и в то же время писать и читать — искусство, конечно, изумительное, но какое удовольствие оно может доставить, я даже и этого не могу понять. Точно так же смотреть на красивых цветущих юношей, когда они сгибаются всем телом на манер колеса, нисколько не более приятно, чем когда они находятся в спокойном положении. (4) В самом деле, совсем не редкость встречать удивительные явления, если кому это нужно: вот, например, находящиеся здесь вещи могут возбуждать удивление: почему это лампа, оттого что имеет блестящее пламя, дает свет, а медный сосуд, хоть и блестящий, света не производит, а другие предметы, видимые в нем, отражает? Или почему масло, хоть оно и жидкость, усиливает пламя, а вода потому, что она жидкость, гасит огонь? (5) Однако и такие разговоры направляют нас не туда, куда вино. Но вот если бы они под аккомпанемент флейты стали танцами изображать такие положения, в которых рисуют Харит, Гор[373] и Нимф, то, я думаю, и им было бы легче, и наш пир был бы гораздо приятнее.

—Клянусь Зевсом, ты прав, Сократ, — отвечал сиракузянин, — я устрою представление, которое вам доставит удовольствие.

Глава 8

[Рассуждение Сократа об Эроте и о превосходстве любви духовной]

(1) Сиракузянин вышел, сопровождаемый одобрением, а Сократ опять завел новый разговор.

—Не следует ли нам, друзья, — сказал он, — вспомнить о великом боге, пребывающем у нас, который по времени ровесник вечносущим богам, а по виду всех моложе, который своим величием объемлет весь мир, а в душе человека помещается, — об Эроте[374], тем более, что все мы — почитатели его? (2) Я с своей стороны не могу указать времени, когда бы я не был в кого-нибудь влюблен; наш Хармид[375], как мне известно, имеет много влюбленных в него, а к некоторым он и сам чувствует страсть; Критобул, хоть еще и зажигает души любовью, уже сам испытывает страсть к другим. (3) Да и Никерат, как я слышал, влюблен в свою жену, которая сама влюблена в него[376]. Про Гермогена кому из нас не известно, что он изнывает от любви к высокой нравственности, в чем бы она ни заключалась? Разве вы не видите, как серьезны у него брови, недвижим взор, умеренны речи, мягок голос, как светел весь его нрав? И, пользуясь дружбой высокочтимых богов, он не смотрит свысока на нас, людей! А ты, Антисфен, один ни в кого не влюблен?

(4) — Клянусь богами, — отвечал Антисфен, — очень даже — в тебя!

Сократ шутливо, как бы заигрывая, сказал:

—Нет, теперь, в такое время, не приставай ко мне: ты видишь, я другим занят.

(5) Антисфен отвечал:

—Как откровенно ты, сводник себя самого, всегда поступаешь в таких случаях! То ссылаешься на голос бога[377], чтобы не разговаривать со мною, то у тебя есть какое-то другое дело!

(6) — Ради богов, Антисфен, — сказал Сократ, — только не бей меня[378]; а твой тяжелый характер во всем остальном я переношу и буду переносить по-дружески. Однако будем скрывать от других твою любовь, тем более, что она — любовь не к душе моей, а к красоте. (7) А что ты, Каллий, влюблен в Автолика, весь город это знает, да и многие, думаю, из приезжих. Причина этого та, что оба вы — дети славных отцов и сами — люди видные. (8) Я всегда был в восторге от тебя, а теперь еще гораздо больше, потому что вижу, что предмет твоей любви — не утопающий в неге, не расслабленный ничегонеделаньем, но всем показывающий силу, выносливость, мужество и самообладание[379]. А страсть к таким людям служит показателем натуры влюбленного. (9) Одна ли Афродита, или две, — небесная и всенародная, — не знаю[380]: ведь и Зевс, по общему признанию один и тот же, имеет много прозваний[381]; но что отдельно для той и другой воздвигнуты алтари и храмы и приносятся жертвы, — для всенародной менее чистые, для небесной более чистые, — это знаю. (10) Можно предположить, что и любовь к телу насылает всенародная, а к душе, к дружбе, к благородным подвигам — небесная. Этой любовью, мне кажется, одержим и ты, Каллий. (11) Так сужу я на основании высоких достоинств твоего любимца, а также по тому, что, как вижу, ты приглашаешь отца его на свои свидания с ним: конечно, у благородно любящего нет никаких таких тайн от отца.

(12) — Клянусь Герой, — заметил Гермоген, — многое в тебе, Сократ, приводит меня в восторг, между прочим и то, что теперь ты, говоря комплименты Каллию, в то же время учишь его, каким ему следует быть.

—Да, клянусь Зевсом, — отвечал Сократ, — а чтобы доставить ему еще больше радости, я хочу доказать ему, что любовь к душе и гораздо выше любви к телу. (13) В самом деле, что без дружбы никакое общение между людьми не имеет ценности, это мы все знаем. А кто восхищается духовной стороной, у тех дружба называется приятной и добровольной потребностью; напротив, кто чувствует вожделение к телу, из тех многие бранят и ненавидят нрав своих любимцев; (14) если же и полюбят и тело и душу, то цвет юности скоро, конечно, отцветает; а когда он исчезнет, необходимо должна с ним увянуть и дружба; напротив, душа все время, пока шествует по пути большей разумности, становится все более достойной любви. (15) Далее, при пользовании внешностью бывает и некоторое пресыщение, так что по отношению к любимому мальчику необходимо происходит то же, что по отношению к кушаньям при насыщении; а любовь к душе по своей чистоте не так скоро насыщается, однако по этой причине она не бывает менее приятной; нет, тут явно исполняется молитва, в которой мы просим богиню даровать нам приятные и слова и дела. (16) И действительно, что восхищается любимцем и любит его душа, цветущая изящной внешностью и нравом скромным и благородным, которая способна уже среди сверстников первенствовать и отличается любезностью, — это не нуждается в доказательстве; а что такой любящий естественно должен пользоваться взаимной любовью и со стороны мальчика, я и это докажу. (17) Так, прежде всего, кто может ненавидеть человека, который, как ему известно, считает его высоконравственным? Который, как он видит, о нравственности мальчика заботится больше, чем о своем собственном удовольствии? Если, сверх того, он верит, что дружба с его стороны не уменьшится, когда его юность пройдет или когда он от болезни потеряет красоту? (18) А если люди взаимно любят друг друга, разве не станут они смотреть один на другого с удовольствием, разговаривать с благожелательностью, оказывать доверие друг другу, заботиться друг о друге, вместе радоваться при счастливых обстоятельствах, вместе горевать, если постигнет какая неудача, радостно проводить время, когда они находятся вместе и здоровы, а если кто заболеет, находиться при нем еще более неотлучно, в отсутствии заботиться друг о друге еще более, чем когда оба присутствуют? Все это разве не приятно? Благодаря таким поступкам они любят эту дружбу и доживают до старости с нею. (19) А того, кто привязан только к телу, за что станет любить мальчик? За то, что он себе берет, что ему хочется, а мальчику оставляет стыд и срам? Или за то, что, стремясь добиться от мальчика цели своих желаний, он старательно удаляет от него близких людей? (20) Да и за то даже, что он действует на него не насилием, а убеждением, даже и за это он заслуживает скорее ненависти: ведь, кто действует насилием, выставляет себя в дурном свете, а кто действует убеждением, развращает душу убеждаемого. (21) Но даже и тот, кто за деньги продает свою красоту, за что будет любить покупателя больше, чем торговец на рынке? Конечно, и за то, что он, цветущий, имеет дело с отцветшим, красивый — с уже некрасивым, с влюбленным — не влюбленный, и за это он не будет любить его. И действительно, мальчик не делит с мужчиной, как женщина, наслаждения любви, а трезво смотрит на опьяненного страстью. (22) Поэтому нисколько не удивительно, что в нем появляется даже презрение к влюбленному. Если присмотреться, то найдешь, что от тех, кого любят за его нравственные достоинства, не исходит никакого зла, а от бесстыдной связи бывает много преступлений.