Ксенофонт – Сократические сочинения (страница 33)
(22) — Какой же кары, Сократ, не могут избежать родители, вступающие в половые отношения с детьми, и дети — с родителями? — спросил Гиппий.
—Самой тяжкой, клянусь Зевсом, — отвечал Сократ. — Какая кара может быть тяжелее для тех, кто рождает детей, как рождение дурных детей?
(23) — Как же случается, — спросил Гиппий, — что они рождают дурных детей, если они, возможно, сами хороши и женщины, которые рождают им детей, также могут быть хороши?
—Клянусь Зевсом, — отвечал Сократ, — люди, производящие детей, должны быть не только хорошими, но и находиться в цветущем возрасте. Или ты думаешь, что семя человека в цветущем возрасте похоже на семя того, кто еще не достиг этого возраста или уже перешел его?
—Клянусь Зевсом, — сказал Гиппий, — надо думать, не похоже.
—У кого же лучше? — спросил Сократ.
—Несомненно, у того, кто в цветущем возрасте, — отвечал Гиппий.
—Значит, у того, кто не в этом возрасте, оно недоброкачественно?
—Надо думать, что нет, клянусь Зевсом, — отвечал Гиппий.
—Стало быть, в этом возрасте не должно рождать детей?
—Конечно, нет, — отвечал Гиппий.
—Стало быть, кто рождает детей в этом возрасте, рождает их не так, как должно?
—Я думаю, да, — отвечал Гиппий.
—Кто же другой может рождать дурных детей, как не они? — спросил Сократ.
—Согласен с тобою и в этом, — отвечал Гиппий.
(24) — Еще вопрос: платить за добро добром не везде ли признают законным?
—Да, признают законным, — отвечал Гиппий, — однако и этот закон преступают.
—А кто преступает его, не несет ли кару в виде того, что его покидают хорошие друзья и ему приходится цепляться за людей, ненавидящих его? Не правда ли, кто делает добро окружающим его лицам, тот — хороший друг, а кто не платит добром такому человеку, те возбуждают в нем ненависть своей неблагодарностью, но, так как им очень выгодно общение с таким человеком, они изо всех сил цепляются за него?
—Клянусь Зевсом, Сократ, — отвечал Гиппий, — похоже, что все это установлено богами; тот факт, что эти законы заключают сами в себе кару для преступающих их, мне кажется, свидетельствует о законодателе более совершенном, чем человек.
(25) — А как думаешь ты, Гиппий, — боги в своих законах предписывают справедливое, или что-нибудь отличное от справедливости?
—Нет, клянусь Зевсом, не отличное от справедливости, — отвечал Гиппий. — Едва ли кто другой, кроме бога, может предписать в законе справедливое.
—Значит, Гиппий, и богам угодно, чтобы законное и справедливое было одно и то же.
Так Сократ словом и делом развивал в близких к нему лицах чувство справедливости.
Глава 5
[О воздержности]
(1) А теперь я расскажу, как Сократ развивал в друзьях своих способность к практической деятельности. Исходя из принципа, что для всякого, кто хочет чем-нибудь прославиться, обладание воздержностью — счастье, Сократ, прежде всего, сам являл собою окружающим его пример воздержности в такой степени, в какой ею не обладал никто на свете; затем, и беседами своими он старался направить друзей своих главным образом к воздержности. (2) Поэтому он и сам постоянно помнил о том, что способствует добродетели, и всем друзьям об этом напоминал. Мне известно, что однажды он вел такую беседу с Эвтидемом о воздержности.
—Скажи мне, Эвтидем, как ты думаешь, свобода — прекрасное, великое достояние как отдельного человека, так и целого государства?
—Как нельзя более, — отвечал Эвтидем.
(3) — Так вот кто находится под властью чувственных наслаждений и из-за них не может поступать наилучшим образом, тот, по-твоему, свободен?
—Никоим образом, — отвечал Эвтидем.
—Верно, ты находишь, что свобода состоит в том, чтоб поступать наилучшим образом, а потому наличие помех для того, чтобы поступать так, ты считаешь отсутствием свободы?
—Совершенно верно, — отвечал Эвтидем.
(4) — Значит, невоздержные люди кажутся тебе совершенно несвободными?
—Несомненно так, клянусь Зевсом.
—Как же ты думаешь, невоздержным только мешают поступать благородно, или еще заставляют поступать подло?
—Я думаю, их не в меньшей степени заставляют делать последнее, чем мешают делать первое.
(5) — Каковы же господа, по-твоему, которые мешают делать хорошее, а заставляют делать дурное?
—Самые скверные, какие только могут быть, клянусь Зевсом, — отвечал Эвтидем.
—А какое рабство, по-твоему, самое скверное?
—По-моему, рабство у самых скверных господ, — отвечал Эвтидем.
—Значит, невоздержные находятся в самом скверном рабстве?
—Мне думается, да, — отвечал Эвтидем.
(6) — Не находишь ли ты, что невоздержность отнимает у человека мудрость, это высшее благо, и ввергает его в противоположное состояние? Или, может быть, ты не думаешь, что она мешает человеку устремлять внимание на полезное и изучать это, отвлекая его к наслаждениям, и часто побуждает его отдавать предпочтение худшему перед лучшим, отнимая разум, хотя он понимает, что хорошо и что дурно?
(7) — Бывает это, — отвечал Эвтидем.
—А уменье властвовать собой кому так мало свойственно, как невоздержному? Ясно, что действия человека, властвующего собой, и невоздержного совершенно противоположны.
—Согласен и с этим, — отвечал Эвтидем.
—А для занятия каким-нибудь делом, как ты думаешь, есть ли бо́льшая помеха, чем невоздержность?
—Не думаю, — отвечал Эвтидем.
—А как ты думаешь, есть ли для человека что-нибудь хуже, чем то, что побуждает его отдавать предпочтение вредному перед полезным, склоняет его о вредном заботиться, а полезное оставлять без внимания и заставляет его делать противоположное тому, что делает человек, умеющий властвовать собой?
—Ничего нет, — отвечал Эвтидем.
(8) — А разве не очевидно, что воздержность является у человека причиной действий, противоположных действиям невоздержности?
—Конечно, — отвечал Эвтидем.
—А разве не очевидно, что и та причина противоположных действий есть что-то в высшей степени хорошее?
—Да, так должно быть, — отвечал Эвтидем.
—Из этого следует, Эвтидем, — сказал Сократ, — что воздержность есть что-то в высшей степени хорошее для человека?
—Следует, Сократ, — отвечал Эвтидем.
(9) — А приходило ли тебе когда в голову, Эвтидем, вот что?
—Что? — спросил Эвтидем.
—Что даже к наслаждениям, к которым только и ведет, по-видимому, людей невоздержность, на самом деле она не может привести, а, наоборот, воздержность доставляет больше всего радостей?
—Как же это? — спросил Эвтидем.
—Невоздержность не дозволяет терпеть ни голода, ни жажды, ни любовных томлений, ни бессонных ночей, а между тем, чрез это только и можно с удовольствием есть, пить, предаваться любви, с удовольствием отдыхать и спать, если подождать и потерпеть до той поры, когда все это станет приятным в самой высокой степени; таким образом, невоздержность мешает наслаждаться как следует самыми необходимыми удовольствиями, которые постоянно доступны человеку. Напротив, только одна воздержность дает человеку возможность терпеть названные сейчас неудобства, и одна только она дает ему возможность наслаждаться в этих случаях как следует[253].
—Совершенная правда, — отвечал Эвтидем.
(10) — Наконец, если нужно приобрести какие-нибудь полезные, благородные сведения и заниматься одной из таких наук, которые дают человеку возможность укрепить тело, хорошо вести хозяйство, приносить пользу друзьям и отечеству, одолеть врагов, — наук, от которых бывает не только польза, но и огромное удовольствие, то воздержные этими предметами занимаются и получают пользу и удовольствие, а невоздержные не имеют к ним ни малейшего отношения. Кому, в самом деле, все подобное чуждо в такой степени, как не им? Они поглощены стремлением к удовольствиям, которые даются без усилий, и не имеют возможности заниматься этими предметами.
(11) Тут Эвтидем сказал:
—Ты хочешь сказать, по-видимому, Сократ, что человеку, не могущему бороться с чувственными наслаждениями, совершенно чужда всякая добродетель?
—Да, Эвтидем, — отвечал Сократ, — чем же отличается человек невоздержный от животного самого неразумного? Кто не задается высокими целями, а гонится всеми способами только за наслаждениями, чем может тот отличаться от безрассудных скотов? Нет, только воздержные могут задаваться высокими целями и, разделяя в теории и на практике предметы по родам, хорошим отдавать предпочтение, а дурных избегать.