Ксенофонт – Сократические сочинения (страница 22)
(5) — Я понимаю, конечно, что это так, — отвечал Сократ, — но, мне кажется, теперь отношение граждан к хорошему вождю лучше. Самонадеянность рождает в человеке небрежность, нерадение, неповиновение, а страх делает людей внимательнее, послушнее, дисциплинированнее. (6) Это можно заключить из того, как ведут себя матросы на кораблях: когда они ничего не боятся, у них полный беспорядок; но, как только испугаются бури или неприятеля, они не только исполняют все приказания, но и молчат, напряженно ожидая команды, как хор.
(7) — Но предположим, — сказал Перикл, — что теперь афиняне будут оказывать полное повиновение; уже пора бы тебе сказать, как нам побудить их опять воспламениться стремлением к старинной доблести, славе и благоденствию.
(8) — Так вот, — отвечал Сократ, — если бы мы хотели, чтобы они заявили свои права на имущество, которым владеют другие, то всего скорее побудили бы их к этому указанием, что это — отцовское наследие, принадлежащее им по праву. Но, так как мы хотим, чтоб они стремились к первенству в доблести, то опять-таки надо указать, что доблесть издревле составляет их отличительную черту и что к ней они должны стремиться, чтобы быть выше всех.
(9) — А как нам их этому научить?
—Полагаю, мы будем напоминать им, что самые отдаленные предки их, нам известные по преданию, были доблестными мужами, как они сами об этом слыхали.
(10) — Ты разумеешь спор между богами, решение которого было предоставлено Кекропу[138] и его друзьям за их доблесть?
—Да, а также говорю о воспитании и рождении Эрехтея[139], о войне при нем с жителями всего прилегающего материка, о войне при Гераклидах[140] с жителями Пелопоннеса и о всех войнах при Тесее[141], в которых они выказали свое превосходство над всеми народами тогдашнего времени. (11) Если угодно, я скажу и о более поздних подвигах их потомков, незадолго до нас живших. Они отчасти одни боролись с народом[142], властвовавшим над всей Азией и Европой до Македонии, превосходившим силою и богатством народы прежних времен и совершившим замечательные дела; отчасти же в союзе с пелопоннесцами они прославились в боях сухопутных и морских: всем известно, что они намного превосходили своих современников.
—Да, это известно, — заметил Перикл.
(12) — Поэтому, несмотря на множество переселений в Элладе, они все время оставались в своей земле[143], а многие предоставляли на их решение свои споры о праве, многие искали у них убежища от притеснений сильных.
(13) — Да, — сказал Перикл, — и я дивлюсь, Сократ, как же это наш город клонится к упадку!
—Я думаю, вот почему, — отвечал Сократ, — как борцы какие-нибудь, в сознании своего большого превосходства над противниками и побед над ними, становятся небрежными и отстают от них, так и афиняне, вследствие своего превосходства, перестали заботиться о себе и через это становятся все слабее и слабее.
(14) — Что же им теперь делать, чтобы вернуть себе прежнюю доблесть? — спросил Перикл.
—В этом, по-моему, нет никакого секрета, — отвечал Сократ. — Если им разузнать, какие порядки были у предков, и соблюдать их столь же строго, то они стали бы ничуть не хуже предков[144]. Если не это, то надо взять за образец тех, кому теперь принадлежит первое место, и завести те же порядки, что у них[145]: тогда, при одинаковом укладе жизни, афиняне были бы ничуть не хуже их, а при более строгом даже и лучше.
(15) — Ты хочешь сказать, по-видимому, — заметил Перикл, — что нашему городу далеко до совершенства: когда афиняне будут уважать старших так, как спартанцы?[146] У нас с презрением смотрят на всех стариков, начиная с отцов. Когда они будут заниматься так гимнастическими упражнениями? Они не только сами пренебрегают здоровьем, но и над теми, кто заботится, смеются. (16) Когда будут так повиноваться властям? Они даже хвалятся неуважением к ним[147]. Когда будут так единодушны? Вместо взаимной поддержки для общей пользы, они друг другу вредят, завидуют больше, чем чужим[148], больше всех на свете ссорятся как в частных, так и в общественных собраниях, чаще всех на свете ведут тяжбы между собою[149] и предпочитают наживаться друг от друга таким способом, чем путем взаимной поддержки; на общественное достояние смотрят как на чужое[150], тоже дерутся из-за него и чрезвычайно бывают рады, когда обладают силой в такой борьбе. (17) Вследствие всего этого у нас в городе полная сумятица и засилье зла, страшная вражда и ненависть среди граждан, и потому я очень боюсь всегда, как бы родину нашу не постигло такое бедствие, какого она не в силах будет перенести.
(18) — Нет, Перикл, — возразил Сократ, — ты ни в каком случае не думай, что афиняне страдают таким неисцелимым недугом порока! Разве не видишь, какая у них дисциплина во флоте, как точно на гимнастических состязаниях исполняют они приказания руководителей и в хорах не хуже кого другого слушаются учителей?
(19) — Вот это-то и удивительно, — сказал Перикл, — что такие люди[151] подчиняются начальникам, а гоплиты и конники, которые, как кажется, должны состоять из отличающихся благородством граждан[152], больше всех заражены духом неповиновения!
(20) Тут Сократ сказал:
—А Ареопаг, Перикл, составляется разве не из выдержавших испытание граждан?[153]
—Конечно, — отвечал Перикл.
—Так знаешь ли ты судей, которые при решении судебных дел и во всей вообще своей деятельности поступали бы с бо́льшим благородством, соблюдением законов, достоинством, справедливостью?
—Не могу их упрекнуть, — отвечал Перикл.
—А в таком случае, — сказал Сократ, — не надо отчаиваться, будто у афинян порядка нет.
(21) — А между тем, — возразил Перикл, — как раз в военной службе, где особенно требуются ограничение своей воли, дисциплина и повиновение, они ни на что подобное не обращают внимания.
—Может быть, потому, — отвечал Сократ, — что здесь начальники — то у них люди совершенно невежественные[154]. Разве не видишь, управлять музыкантами, певцами, танцовщиками никто, не знакомый с этим делом, даже и не возьмется, точно так же, как и борцами и кулачными бойцами. Всякий, кто управляет ими, может показать, где он научился тому, чем управляет; а стратеги в огромном большинстве случаев действуют наобум. (22) Тебя, конечно, я не считаю таким: думаю, ты можешь сказать с не меньшей точностью, когда начал учиться стратегии, чем когда начал учиться борьбе; думаю, много военных приемов унаследовал от отца и хранишь в памяти своей, много других собрал отовсюду, где только можно было научиться чему-нибудь полезному для стратегии. (23) Думаю, о многом ты размышляешь, чтобы не осталось неизвестным тебе что-нибудь полезное для стратегии; если заметишь у себя недостаток таких сведений, ты ищешь людей, знающих это, и не жалеешь подарков, расточаешь им любезности, чтобы получить от них недостающие тебе сведения и иметь в них хороших помощников.
(24) Тут Перикл сказал:
—Я вполне понимаю, Сократ, хоть ты говоришь это, но у тебя и мысли нет, будто я забочусь о пополнении знаний; ты хочешь только показать мне, что будущему стратегу необходимо заботиться обо всем этом; конечно, и я согласен с тобой в этом отношении.
(25) — А обратил ли ты внимание, Перикл, — продолжал Сократ, — на то, что на границах нашей страны по направлению к Беотии тянутся высокие горы[155], чрез которые ведут в нашу страну узкие и крутые проходы, и что она посредине разрезана неприступными горами?[156]
—Конечно, — отвечал Перикл.
(26) — А слыхал ли ты, что мисийцы и писидийцы в стране царя[157], занимающие совершенно неприступные места и легковооруженные, могут набегами наносить много вреда стране царя, а сами оставаться независимыми?
(27) — И про это слыхал, — отвечал Перикл.
—А не думаешь ты, — продолжал Сократ, — что и афиняне в том возрасте, когда человек еще не отяжелел[158], если будут иметь вооружение полегче и занимать горы на границе нашей страны, будут наносить вред врагам и послужат великим оплотом нашим гражданам?[159]
—Думаю, Сократ, — отвечал Перикл, — и это все полезно.
(28) — Так если нравится тебе этот замысел, — продолжал Сократ, — испробуй его, дорогой друг: если ты что-нибудь из него приведешь в исполнение, тебе будет слава, а государству польза; если не сможешь, то ни государству не повредишь, ни сам не осрамишься.
Глава 6
[Разговор с Главконом о необходимости соответствующего образования для государственного деятеля]
(1) Главкон[160], сын Аристона, пробовал выступать оратором в Народном собрании, желая стать во главе государства[161], хотя ему еще не было двадцати лет[162]. Его стаскивали с ораторской кафедры и осмеивали, но никто из родных и друзей не мог удержать его; только Сократу, который любил его по дружбе с Хармидом[163], Главконовым сыном, и Платоном, удалось его отговорить.
(2) Встретившись с ним однажды, Сократ остановил его и, чтоб он захотел слушать, обратился к нему сначала с такими словами:
—Главкон, ты задумал у нас стать во главе государства?
—Да, Сократ, — отвечал Главкон.
—Клянусь Зевсом, — сказал Сократ, — хорошее это дело, лучше всякого другого на свете: если этого тебе удастся достигнуть, ясно, что у тебя будет возможность иметь лично для себя все, чего тебе ни захочется, ты будешь в состоянии помогать друзьям, прославишь дом отцов, возвеличишь отечество, будешь знаменитым сперва у нас в городе, потом в Элладе, а, может быть, как Фемистокл, и у варваров[164], и вообще, где бы ты ни был, взоры всех будут обращены на тебя.