Ксения Власова – Избушка на костях (страница 8)

Сестры от неожиданности разинули рты.

– Чего?

Я подняла на них глаза. Все, что я до этого сдерживала, рвалось наружу, словно лопнувший гнойный нарыв.

– Не буду я при вас приживалкой.

Слова прозвучали неумолимо: как обещание. В тишине безветренной ночи погасла единственная горящая на столе свеча, а за ней и огонь в печи. Изба погрузилась в темноту – пугающую, тягучую, как изнуряющий кошмар. По углам прокатились шорохи. Будто во всех норах одновременно завозились мыши.

Злата с криком вскочила из-за стола.

– Матушка, меня что-то за ногу схватило!

Ее примеру последовала и Купава. Она забралась на стол.

– Матушка, и меня!

– Что вы несете? Где огниво? – испуганно спросила мачеха. – А, вот оно…

Она защелкала огнивом, но без толку – его искры не могли породить ни малейшего огонька. С губ мачехи сорвалась ругань, сменившаяся быстрой молитвой. Короткая вспышка, так и не давшая огня, на миг осветила комнату. Сестры завопили, мачеха выронила огниво. На стенах избы проступили алые, будто настоянные на чернилах из крови узоры: завитки, брызги, пятна и отпечатки звериных лап. От бревенчатых стен пахнуло солью и железом – вонью крови.

Ворвавшийся в окно ветер подхватил подолы сарафанов сестер и мачехи, задрал их, а затем бросил в лицо каждой горстку земли, листьев и… мелких белых костей.

Меня не тронули – ни ветер, ни темнота. И я, замерев, не понимая, что делать, осталась за столом. Язык словно прилип к нёбу, я не могла проронить ни слова. Лишь смотрела на изукрашенные кровью стены. В некоторых местах узоры, будто затягивающиеся раны, покрылись коричневой корочкой.

Чья-то рука ухватила меня за косу и, резко потянув, заставила подняться.

– Ведьма паршивая! – заорала мачеха, выставляя меня за дверь. – Иди туда, откуда пришла!

– Сгинь! – вторила Злата сквозь рыдания. – Пусть тебя лес заберет!

– А Баба-Яга кости твои обглодает! – крикнула Купава.

Мгновение, и я оказалась на крыльце. Дверь за моей спиной захлопнулась. Послышался звук поворачиваемого ключа в замке. Затем шорох, грохот, будто кто-то придавил дверь с той стороны чем-то тяжелым.

Я ошарашенно посмотрела на темные окна, на которых с шумом захлопнулись ставни. Поколебавшись, медленно сошла с крыльца и постояла у избы. Ветер коснулся мокрых от молчаливых слез щек. В душе вместо недавнего пожара осталось пепелище. Я ничего не чувствовала – ни страха, ни удовлетворения, ни злости, словно и правда выгорела за те странные мгновения в избе. Осознание накатывало на меня медленно, как волны, мягко облизывающие песчаный берег. Алая краска на стене, потухший огонь, темнота, наполненная звуками, от которых кровь стыла в жилах.

Неужели это все из-за меня? Нет, не так.

Это все сделала я?

Двор Тима встретил ночной тишиной. Собаки знали меня, поэтому лай не подняли. Лишь одна из них недовольно забрехала, но стоило мне назвать ее по имени, замолкла и позволила потрепать себя по загривку, а потом и вовсе лизнула ладонь.

– Хорошая моя, – пробормотала я. – Умница девочка.

Лунный свет серебряной пыльцой рассыпался по резному высокому терему, мерцанием жемчуга прокатился по крыше, окатил брызгами, словно вспоровший гладь чешуйчатый хвост русалки, остроконечную башню третьего этажа. Отец Тима, состоятельный человек, не так давно принялся возводить новые постройки и еще одну башенку – с другой стороны дома. Поговаривали, что для старшего сына и его будущей семьи. Расписные ставни даже в темноте радовали глаз, а в окнах тускло поблескивали стекла – редкость, доступная не всем.

Я торопливо посчитала окна и нашла нужное. Пальцы сжали россыпь мелких камушков так сильно, что на коже наверняка остались следы. Я пересыпала острые осколки из ладони в ладонь и, замахнувшись, отправила в полет. Послышался глухой стук – легкий, почти неслышный. Он всполошил голубей, облюбовавших себе место под крышей. Шорох крыльев взмывших к черному небу птиц заглушил скрип открываемого окна.

– Василиса? – голос Тима прозвучал негромко и хрипловато, видимо со сна. – Это ты?

Прищурившись, он всмотрелся вниз, и я сделала шаг из тени, в которой пряталась. Запрокинула голову, позволив месяцу осветить мое лицо. Распущенные, не прибранные даже в косу волосы свободной волной рассыпались по спине и плечам.

– Жди меня, – тихо сказал Тим. – Я сейчас спущусь.

Окно захлопнулось. Я вздохнула с облегчением и, опасаясь попасться на глаза домочадцам, отошла поближе к конюшне. Из-за приоткрытой двери тянуло ароматом сена и крепким запахом стойла. К ночной тишине, разбавляемой лишь стрекотанием кузнечиков и шорохом листвы на ветру, прибавилось умиротворяющее конское пофыркивание.

– Ты почему в такой поздний час не спишь? Случилось что-то?

Я резко обернулась, волосы, взметнувшиеся от моего движения, мазнули Тима по лицу. Тот усмехнулся, но не отшатнулся.

– Крадешься, как кот, – растерянно пробормотала я. – На мягких лапах.

– Скажешь, испугал?

– Нет.

Тим легонько передернул плечами – мол, другого ответа и не ждал. Его цепкий взгляд заскользил по мне, словно изучая, высматривая беду. Я вздохнула:

– Кости мои пересчитываешь?

Он не улыбнулся. Помнил тот день, когда ему пришлось вправлять мне плечо после неудачной ссоры с мачехой. Той тогда ухват очень некстати под руку попался.

– Выглядишь так, будто за тобой черти гнались.

– Возможно, и правда гнались.

Тим серьезно кивнул и, отодвинув меня, выглянул за мое плечо.

– И где они? – нетерпеливо спросил он.

– Черти?

– Твои обидчики.

Его тон обдал холодом – не тем, что весело щиплет нос и щеки, а тем, который скользким ужом забирается под одежду и пробирает до мурашек, замедляя дыхание и стук сердца.

Я тряхнула головой, отгоняя морок, и осторожно потянула Тима за локоть.

– Ты спрашивал, случилось ли что, – медленно проговорила я и замолчала, не зная, как продолжить. – Я… то есть… Мачеха… И сестры! Мы…

Я словно оказалась в избе, где одна за другой погасли свечи и дымок полупрозрачным завитком поднимается к потолку. Где на бревенчатых стенах проступают алые узоры, пахнущие раскаленным железом и кровью. Где тьма словно оживает, обретает форму, наполняется звуками, как вздымающаяся грудь – воздухом.

В горле появился ком, и я прерывисто вдохнула, пытаясь избавиться от него. Щеки что-то обожгло, и я не сразу поняла, что соленые капли, упавшие на губы, – это слезы. В позе Тима, в самом его теле, чувствовалось нарастающее напряжение. Он сжал тонкие губы в одну линию, стиснул правую ладонь в кулак, будто сдерживаясь, а второй прикоснулся к моему лицу – бережно и нежно.

– Расскажи мне, – мягко попросил друг. Его голос так плохо сочетался с взглядом – острым, как нож. Как тот, что, кажется, Тим был готов сорвать с пояса и пустить в ход. – Мне ты можешь рассказать все.

Я вздрогнула, когда пальцы Тима осторожно стерли дорожку слез с моих щек. Мы стояли так близко друг к другу, что я ощущала жар его тела под наспех наброшенной рубахой, ворот которой он не затянул. Ноздри защекотал аромат аира – теплый, согревающий, обволакивающий, как дурман. Я прикрыла глаза и уткнулась в плечо Тима. Он подхватил меня, крепко прижал к себе и выдохнул в ухо, послав по спине волну мурашек:

– Я с тобой.

Горло сдавило, и я разрыдалась – совершенно беззвучно. От горячих слез рубаха Тима быстро намокла, но он и не подумал отстраниться. Гладил по волосам, что-то тихо шептал и ждал. Мне понадобилось чуть больше времени, чем я рассчитывала, чтобы успокоиться. Растерянность сменилась острым пониманием: я только что оставила позади что-то важное – старую жизнь, пусть не особо хорошую, но такую привычную, родную, расцвеченную отдельными яркими красками: счастливыми моментами с матушкой и Тимом.

– Я не могу вернуться домой. Для меня там больше нет места.

– Так решила мачеха?

Я покачала головой. Правда сорвалась с языка быстрее, чем я успела ее обдумать:

– Нет, я сама так чувствую.

Тим помолчал. Он уткнулся подбородком в мою макушку и принялся задумчиво пропускать сквозь пальцы пряди волос.

– Хорошо, и куда теперь ты держишь путь?

Грудь кольнуло сомнением. Решение – спорное, странное, неожиданное – уже созрело в моей голове. Оно не было простым, но что-то внутри меня радовалось ему. Я словно нащупала в темноте тропу – ту, которая вьется между скалами и ведет к огоньку в ночи. Один неверный шаг по этой тропе, и сорвешься. Нарисованная картинка так ярко предстала перед глазами, что дыхание перехватило. В памяти всплыли все слова, что кидали в меня с самого детства. Клеймо ведьмы появилось на мне еще в младенчестве. Прежде я старательно прикрывала его, не обращала внимания на зудящую боль, но… То, что случилось сегодня в избе, словно говорило: правду не спрячешь, как ни старайся. Эту метку не содрать, не оттереть песком.

Больше не колеблясь, я нащупала под нижней рубашкой деревянную куколку, подаренную матушкой. Сжала гладкое, затертое прикосновением дерево и выдохнула:

– В лес. Отправлюсь к Бабе-Яге.

Тим промолчал. Если он и удивился, то вида не подал. Я немного подождала, а затем мягко выпуталась из его объятий и, сделав шаг назад, посмотрела ему в лицо. Оно не выражало ничего. Словно маска скрыла все его чувства. Лишь в глазах вспыхнул странный, незнакомый мне прежде огонек, а губы чуть дрогнули, но так и не сложились в улыбку.