Ксения Власова – Избушка на костях (страница 7)
С этим было не поспорить. Мачехе удалось скопить денег и купить роскошную бархатную повязку, расшитую цветами и речным жемчугом, – лишь одну, на вторую не хватило монет.
– С чего это она твоя? – желчно ответила Злата. – Она достанется той из нас, кто первая пойдет под венец!
– Ой, а то мы не знаем, кто это будет! Про мое приданое уже сваха спрашивала!
– Ах ты!..
Я поморщилась, борясь с желанием прикрыть уши. Сестры лаялись каждый день, больше от скуки, чем от желания повздорить. Боясь подпортить красоту лица и мягкость рук, они, с молчаливого одобрения своей матушки, переложили на меня всю тяжелую работу по дому.
Крики сестер становились все громче. Они разбудили мачеху, задремавшую у окна. Разлепив глаза, та сразу накинулась на меня:
– Васька, ну сколько можно возиться? Голодом удумала нас уморить!
Я прикусила язык, с которого рвался язвительный ответ. Усталость давала о себе знать, и убегать вновь в темноту ночи, подгоняемая мачехиной хворостинкой, я не желала. Молча поставила пирог в печь, едва не споткнувшись о кота, вертящегося под ногами. Тот раздосадованно мяукнул и уселся возле окна умываться. На меня он косился с явным раздражением. Видимо, перенял настроение мачехи, в которой признавал полноправную хозяйку. Лишь от ее слова зависело, получит ли он сметану, сливки или нагоняй.
– Гостей намывает, – заметила мачеха и тут же перевела взгляд с полосатого и безымянного кота на меня. – Чай не барыня, отдыхать недосуг! Давай-ка помоги мне одежду починить.
На столе стояли единственная свеча и пара огарков, почти не дававших света. Я с тоской подумала о том, что сейчас придется орудовать иглой в потемках.
– Завтра починю, – попыталась я договориться с мачехой. – С рассветом поднимусь и до утренних работ все сделаю.
– Вот еще! Злате этот сарафан уже утром нужен.
Не оставалось ничего другого, как взять иголку, нитку и сарафан из рук мачехи, которая штопала его до этого сама. Стежки у нее выходили крупные, заметные. Я поколебалась, хотела даже распороть и переделать, но спохватилась, что так провожусь до утренних петухов, и просто продолжила ряд.
– Тонкая работа, – проговорила мачеха, заглядывая мне через плечо. – Рукодельница, вся в мать.
– Матушка не любила возиться с нитками и иглой.
Затылок обожгло болью. Рука у мачехи была тяжелой, так что голова дернулась, и иголка проколола подушечку пальцев. На стол упала алая капля и угодила в огарок. Огонь зашипел, дернулся, но вновь закружил вокруг почерневшего фитилька.
– Вот глупая, ведьму свою вспоминать удумала! – возмутилась мачеха. – Я твоя матушка! Я тебя ращу, кормлю и пою.
Из угла, который облюбовали Злата и Купава, донеслись приглушенные смешки. Сестры обожали те представления с моим участием, что временами устраивала мачеха. Она, словно почувствовав их жажду до зрелищ, раздухарилась и добавила:
– Только благодаря мне тебя еще терпят в деревне! Так-то, дочка.
Я поморщилась. Мачеха редко называла меня дочерью, только если хотела уколоть. Каждый раз это вызывало в душе бурю внутреннего, невидимого глазу возмущения. Оно рвало мне грудь, как зверь когтями добычу. В этот раз злость смешалась с болью. Я прикусила щеку изнутри, чтобы не закричать, вцепилась в порванный сарафан, чтобы не выскочить из-за стола. Вместо этого сделала глубокий вдох носом и так же медленно выдохнула сквозь зубы. Пламя свечи чуть дрогнуло. Наверное, от моего дыхания.
На какое-то недолгое время в избе установилась тишина. Сестрицы устали препираться и теперь расчесывали косы друг друга, мачеха пила чай, а я чинила платье. В распахнутое окно заглядывал полумесяц. Кот с лавки перебрался на печь и свернулся там клубком.
– Говорят, Ивану-то отец невесту выбрал, – проговорила вдруг Злата. – По осени свадебку справят.
Игла в моих пальцах снова дрогнула, но в этот раз кровь не пролилась. Так, иголка чуть процарапала кожу.
– Самое время, – поддакнула мачеха, дуя на горячий чай. – Пора ему возмужать, стать опорой отцу. А то как холостому бобылю дела передавать?
– Семья у него богатая, – между делом сказала Злата, поглядывая на меня с кривой усмешкой. – Многие бы хотели породниться с ней.
Я упрямо поджала губы и заработала иглой быстрее, словно надеялась ею, как оберегом, отогнать дурные мысли. Те, что Злата хотела на меня навести.
Рука потянулась к заветному материнскому подарку, спрятанному на груди под рубашкой, но я остановила сама себя на полпути. Куколка так и оставалась моей тайной. О ней знал лишь Тим.
– А кто невеста? – с любопытством спросила мачеха. – Мы ее знаем?
– Не наша она, – ответила Купава. – Из чужой деревни. Вот ведь досада, правда, Васька?
Я вздрогнула и, не отрывая взгляда от иглы, орудуя ей так, что в глазах мельтешило от металлического блеска кончика, нарочито равнодушно пожала плечами.
– Мне-то что?
– Ну как же, – сладко протянула Злата, подсаживаясь ко мне на лавку. – Вы ведь все время вместе проводите.
– Он мой друг.
– Да? – Ко мне со второй стороны подсела Купава. – А поглядишь на вас, ну ровно два голубка милуются!
В груди поднялась волна глухой, туманящей разум, как отрава, обиды. Уколотый палец заныл, в уже подзатянувшейся ранке заалела кровь. Она не пролилась, лишь показалась. Один из огарков, тот, что был ближе ко мне, вспыхнул и погас.
– Нет между нами ничего, – сквозь зубы, сдерживая рвущую грудь боль, ответила я.
Сестры переглянулись. Мачеха с любопытством попивала чай, не вмешиваясь в разговор, но явно получала от него удовольствие.
– Это хорошо, это правильно, – поддакнула Купава, будто доверительно придвигаясь ко мне по лавке. – Ведь кто тебя замуж возьмет?
Последнее слово она прошептала мне в ухо. Я отшатнулась от нее. Пальцы задрожали, в глазах потемнело. Я моргнула. Второй огарок потух так резко, будто его задули. Белесый дым от фитиля закрутился в спираль и почти тут же развеялся.
Спавший на печи кот вдруг спрыгнул на пол и затрусил в сени. Скрипнули половицы крыльца – кот умчался в темноту разворачивающейся летней ночи с поспешностью улепетывавшего зайца.
– Я не собираюсь замуж. – Ответ – наполовину лукавый, наполовину правдивый – сорвался с губ быстрее, чем я успела его обдумать.
Мои строптивые слова встретили хохотом – оглушающим, вызывающим досаду. Сестры покатились со смеху, едва с лавок не упали. Мачеха вытерла выступившие слезы и сказала:
– Ой, насмешила! Замуж она не хочет, как же…
– Но я…
– Да ты не бойся! – отмахнулась мачеха, успокаиваясь. – Кто тебя без приданого возьмет? Да еще и с клеймом таким!
Меня опалило стыдом, как огнем. Щеки запылали, в горле появился ком. Я понимала, о чем мне говорят, – о тех слухах, что шепотками тянулись за мной, как свадебное покрывало за невестой. Как ни скреби – не отмоешься от них.
– Я не выбирала такое наследство, – тихо, но твердо ответила я. – Нельзя меня за это винить.
Последняя свеча на столе зашипела, словно обиженная кошка, и тоже погасла. Сестры испуганно охнули. Мачеха потянулась за огнивом.
– Что-то ветер сегодня задувает, – неуверенно проговорила она, косясь на открытое окно. – Сейчас…
Мачеха безуспешно щелкала огнивом, но фитиль не поддавался.
– Отсырел, что ли…
Я на мгновение прикрыла глаза, и свеча радостно вспыхнула. На лицах сестер и мачехи отразилось облегчение. Тревога, сдавившая грудь, даже, вернее,
Сестрицы, успокоенные потрескиванием огня, вернулись к прерванному разговору:
– Ой, выбирала, не выбирала… – отмахнулась Злата. – Кровь в тебе дурная, порченная.
– Одно тебе место – у Бабы-Яги на посылках! – согласилась Купава. – Она такой кровью питается, силу набирает.
– Но мы ж не звери, сердце имеем, – вдруг вступилась мачеха. – Рука у меня не поднимется тебя выгнать в темный лес.
Прежде чем я успела ощутить хоть каплю благодарности, она продолжила:
– Сестры твои замуж выскочат, в семьи другие уйдут. А ты со мной и отцом останешься. Будешь ухаживать за нами, стариками. Ну и на Ивана своего поглядывать.
– Ага, через окно, – засмеялась Злата. – На него и его деток.
Мачеха пожала плечами:
– Ну, тоже радость ведь! О чем еще приживалке мечтать?
Купава тоже прыснула со смеха. Их веселье ножом вспороло грудь. Я с ужасающей легкостью представила эту судьбу: вечная прислужница, отвергнутая всеми и годная лишь для тяжелой работы. С годами я потеряю молодость и силу, не смогу даже увернуться от летящих в спину камней. А Иван… Он сказал, что не женится, но это сейчас. А через пять зим, десять?
Как в замерзшем озере, сквозь сковавший мою душу холод, я увидела образ Тима – счастливого, улыбающегося, ведущего под руку другую. А позади них – вереницу детишек.
Буря эмоций в моей душе, подобно вьюге, взвыла, закружила меня, и в водовороте этой стихии я вдруг тихо и отчетливо обронила:
– Не бывать этому.