Ксения Власова – Избушка на костях (страница 20)

– А ну пошли вон! – крикнула она куда-то в темноту. – Девку мою пугать вздумали!

По подполу пронесся разочарованный вздох – такой тихий, что я едва услышала его. А со стен исчезли узоры, и тени, скользящие по моему подолу, отступили.

– Что это? – хрипло спросила я.

– Не что, а кто, – пробурчала Яга. – Всему свое время.

Больше она ничего не сказала. Зашелестел подол ее платья: Яга продолжила спускаться. Стоило ей отойти от меня на пару шагов, как ко мне снова потянулись когтистые тени. Я ойкнула и, перепрыгнув через ступеньку, нагнала свою провожатую.

Сердце рвалось из груди, как бешеный пес с поводка. Ступень, еще одна и еще… В какой-то момент я потеряла счет времени. Лестница казалась бесконечной. Стоило ногам коснуться земли, как я выдохнула с облегчением.

Передо мной раскинулся длинный коридор. На стенах, заливая пространство светом, горели факелы. От их зеленоватого огня мне стало не по себе. Как я буду учиться ворожить, если с таким недоверием гляжу на любое колдовство?

– Сюда. – Яга толкнула тяжелую деревянную дверь, и та с протяжным скрипом отворилась. – Заходи.

Я несмело перешагнула порог. Комнатушка, куда меня привела Яга, оказалась небольшой и, конечно, лишенной окон. Вдоль одной из стен от пола до потолка тянулся длинный ряд полок с книгами. Вдоль другой – такой же длинный, гладко обструганный стол с разложенными на нем сухоцветами. Пучки трав, подвешенные к потолку, чуть раскачивались. Глубокий, душистый аромат трав, как незримые стежки узора опытной мастерицы, скользил по всей комнатке, опьяняя, дурманя голову. В углу темнел обитый железом огромный сундук с торчащим в замке ключом. На его крышке стояла пустая птичья клетка. Пара табуреток, лавочка – вот, пожалуй, и все убранство. Поворачиваясь к Яге, стоящей за спиной, я краем глаза зацепила на стене портрет, прикрытый пучками трав. Лица не рассмотреть, но во лбу незнакомца торчит метательный нож – настоящий, не нарисованный.

– Спрашивай, о чем хотела, – сказала Яга, обходя меня. – Тот, кто проделал такой путь в поисках ответов, достоин награды.

Я тотчас позабыла о портрете, отбросив его, как ненужную кость. Дыхание перехватило от волнения.

– Расскажи про матушку.

Яга хмыкнула, повела плечом.

– Это не вопрос. – Ее голос смягчился, во взгляде, обращенном на меня, промелькнуло понимание. – Ладно, что уж там… Что ты хочешь о ней узнать?

– Все! – не раздумывая, ответила я. – Она ушла так рано, что я почти не помню ее.

– Ой ли?

От лжи, так легко сорвавшейся с языка, стало жарко. Стыд язычками пламени облизнул лицо, заставив потупиться.

Я нежно хранила в памяти все те картины прошлой жизни, когда матушка еще была со мной. Воспоминаний набралось много, некоторые из них были затерты, словно выцвели от бесконечного полоскания в реке памяти. Другие, наоборот, сверкали столь ярко, что я сомневалась, правдивы ли они или выдуманы в долгие одинокие часы, когда сон не шел ко мне.

– Не жалоби меня, девочка, – негромко проговорила Яга, подходя к столу и высматривая что-то. В ее длинных тонких пальцах появилась плошка. – И впредь запомни: дари щедро, проси смело. Не унижайся, не тешь самолюбие того, кто хочет с тобой поиграться.

Краска прилила к щекам, и я накрыла их ладонями. По комнатке разнесся тихий шелест шагов по земляному полу. Подол платья Яги быстро потемнел.

– Иди сюда. – Яга опустилась на лавку и похлопала рядом с собой. – В ногах ведь правды нет.

Я прошла мимо стола с разложенными пучками трав. Наметанным глазом сразу нашла ромашку, иван-чай и душицу. Полынь услышала, а не увидела. Ее стойкий, крепкий аромат отдавал горечью на языке. Или не полынь была тому виной, а чувства, обуявшие меня?

На длинной лавке места было предостаточно, но я, отчего-то робея, опустилась не рядом с Ягой, а поодаль. Та подождала немного, а затем водрузила на лавку между нами свечу, как пограничное знамя, отделяющее одно княжество от другого. Свеча покачнулась в плошке, зашипела обиженной кошкой и потухла. Прежде чем я успела испугаться упавшей на нас темноты, раздались тихие щелчки. Миг, и свеча снова вспыхнула мягким, уютным огнем. Лучи света поползли по стенам, разгоняя тени по углам. Яга перестала щелкать пальцами и спрятала изящные ладони в широкие рукава бархатного платья.

Я с запозданием поняла, что не видела в руках Яги огнива, когда мы спускались по лестнице. Сдается мне, ведьме оно и ни к чему.

– Я была юной девицей, невестой на выданье, когда ведьмовская кровь заявила о себе. Да громко так заявила… – Губы моей собеседницы, не тронутые соком ягод, но и без того алые и мягкие, искривились в невеселой усмешке. – Напугалась я тогда знатно. Собрала в котомку пожитки и, как и ты, отправилась к ведьме лесной – хозяйке костяной избы.

– Матушка прежде жила здесь? – вырвалось у меня.

Я как-то по-новому, с затаенным трепетом, въевшимся в кожу укусами мошкары, обвела взглядом комнатку. Стол, сундук, лавка… Были ли они тут еще при матушке или появились позже? Если я коснусь гладко обструганного дерева, смогу ли унять тоску по своей утрате, увидеть матушку через рябь ушедших лет?

На мгновение я прикрыла глаза. От теплого аромата сухих трав шла кругом голова, разум подергивался туманом, и в его дымке я увидела матушку, сидевшую на той же лавке, что и я. Ее тонкие брови чуть нахмурены, пальцы уверенно перебирают травы, раскладывая их по пучкам. Сквозь туман пробивается песня – тихая, мягкая, как матушкины прикосновения. Слов не разобрать, лишь мотив. Тот же, что я слышу по ночам в своих снах.

– Это была ее избушка.

Голос Яги вырвал меня из дурмана, навеянного то ли хмелем чувств, то ли ароматом трав. Я с силой дернула себя за кончик косы, и боль прояснила голову. Видение отступило, будто предрассветный туман, гонимый солнцем.

– Ведьмы живут долго, – продолжила Яга, смотря куда-то в сторону. Пальцами она задумчиво обводила узор, вышитый на подоле золотыми нитями. Рисунок столь замысловатый, что я терялась: то цветы или что-то иное? – Человеческих жизней две-три. Если повезет.

– О какой удаче ты толкуешь?

– О всякой. В жизни ведь, особенно столь долгой, что только ни случается…

Что скрывалось за этими словами, я не разобрала. Помедлила, будто постояла на пороге закрытой комнаты, но двери не толкнула. Чуяла – не время.

– Матушка прожила меньше, – напомнила я и не сдержала горечи. Она отравой пронеслась по жилам, заставляя сжаться от боли и обиды. – Гораздо меньше.

– Матушка твоя отказалась от колдовства, – равнодушно, почти холодно ответила Яга. В глазах ее промелькнул странный, чуждый огонек. – Потому и умерла так глупо: от хвори.

Сомнение вороватой лисой забралось в сердце. Я с недоумением покачала головой.

– Отказалась?

– Да.

Раздражение каленым железом прижгло душу. В памяти закружилась, словно лист в бочке с водой, картинка из последних дней жизни матушки. Ее изможденное белое лицо, впалые щеки, тени под глазами. Она проводила все время на печи, не в силах подняться. Боль вгрызлась в сердце и заставила меня взвиться на дыбы:

– Да ради чего?!

Я видела князей, кланяющихся в ноги Яге. Почести, оказываемые ей, хозяйке избы, сравнимы с драгоценным подношением. Что можно предложить взамен?

– Тебя. Она все отдала за тебя.

Я замерла, будто от пощечины. Потерянно взглянула на Ягу в надежде, что та рассмеется. Пусть скажет, что то была шутка злая, а не бьющая наотмашь правда!

– Чтобы ведьмой стать, надобно мертвой и живой воды испить. Первая убьет в тебе человека, вторая оживит ведьму. Вот только после этого не повозиться тебе со своими дитятками. Мертвая яблонька не плодоносит.

– А… неужто…

Дыхание перехватило. В глазах защипало, будто их песком присыпало. Из горла вырвался то ли всхлип, то ли сиплый крик. Я торопливо прикрыла рот ладонью и склонила голову, пряча покатившиеся слезы.

Яга поняла меня без слов.

– Можно все воротить, но лишь однажды, – спокойно сказала она. – Убить в себе ведьму, возродить человека. Плата за то – колдовской дар.

– Матушка знала?

– Да.

В ушах зазвенело. Истина, клинком вошедшая в сердце, оглушила. Хотелось закрыть глаза, убежать, забыть об этом разговоре. Значит, я и есть причина всех несчастий матушки? Если бы не я, была бы она жива, принимала князей, раздавая советы с резного трона!

– Жизнь ее была долгой, дни бежали неторопливо, – тихо проговорила Яга. – Нередко я замечала, что она по-особому смотрит на детей. Со мной твоя мать тоже была ласкова, будто матушка с дочерью. Учила всему, что знала сама. Приговаривала, что после нее я стану полновластной хозяйкой избушки. Я смеялась, не верила до той поры, пока…

Яга глубоко, прерывисто вздохнула. Зазвенели браслеты на ее руках, когда она принялась переплетать распустившуюся косу.

– Однажды она пришла ко мне с двумя пузырьками. И сколько я ее ни отговаривала, сколько ни молила, ни плакала, не переменила она своего решения.

– А что потом?

– Потом… – Яга моргнула. На дне ее льдистых глаз промелькнул силуэт матушки. Так отчетливо, что я вздрогнула и едва не потянулась к нему навстречу. – Ушла она. Поначалу я приглядывала за ней, но вскоре перестала. Она того не хотела. Силу потеряла, а чутье при ней осталось. Как ни пряталась я за блюдечком с яблочком, все равно она мой взгляд ловила. Руками махала, костерила на чем свет стоит…