Ксения У-Го – Я все еще пишу тебе. Пока ты там. (страница 9)

Она открыла, прочитала — и внутри всё похолодело.

«Я не шутил. Продавай квартиру, или пожалеешь».

Она смотрела на экран, и слова расплывались перед глазами. Потом собралась, перечитала ещё раз. Коротко. Угрожающе. Без вариантов.

Она не ответила. Положила телефон экраном вниз, подошла к окну.

За стеклом — тёмный город, редкие огни, чужая жизнь. А у неё внутри — страх, холод и одно-единственное желание: чтобы кто-то сильный, надёжный, родной был сейчас рядом.

Она снова взяла телефон. Открыла Телеграм.

Он был в сети час назад.

Жив.

Она смотрела на зелёную строчку и думала о том, что ему она не нужна. Что он сам её отрезал, удалил, стёр. Что между ними — тишина, которую нельзя нарушить.

А потом её пальцы сами начали набирать сообщение

Глава 5

После той встречи в кофейне Женя надеялась, что Олег отстанет. Сказала же чётко: нет. Квартиру не продаст, помогать не будет, жить с ним не собирается. Всё объяснила, поставила точку.

Но Олег, видимо, точек не читал.

Первое сообщение пришло через два дня.

«Жень, подумай ещё раз. Я серьёзно».

Она прочитала, вздохнула и удалила. Не ответила.

Через день — ещё одно:

«Ты меня слышишь? Мне очень нужна эта квартира и эти деньги».

Снова удалила.

Она надеялась, что он поймёт: разговора не будет. Что она сказала всё, что могла. Что между ними ничего нет и быть не может. Но Олег не понимал. Или делал вид, что не понимает.

Потом сообщения начали приходить каждый день.

Сначала просто напоминания о себе. Короткие, сухие, будто он проверял, работает ли связь, видит ли она, помнит ли. «Подумай», — писал он. «Я не шучу». «Мне правда плохо». Женя читала и удаляла, читала и удаляла, стараясь не задерживаться взглядом на буквах, не впускать их в себя.

Но они всё равно впускались.

Потом тон начал меняться. Слова становились злее, короче, в них проступало что-то новое — то, чего раньше не было. Или было, но пряталось глубоко, а теперь выползало наружу.

«Ты не понимаешь, кто эти люди. Если я не отдам, они придут ко мне. А могут и к тебе».

Она смотрела на экран и чувствовала, как внутри разрастается холод. Не тот, от которого можно укутаться в плед или выпить горячего чая. Другой — липкий, ползущий по позвоночнику, сжимающий рёбра, останавливающий сердце на секунду, чтобы потом оно забилось чаще, больнее, отчаяннее.

Она не отвечала. Ни разу. Но сообщения читала. Все. Каждое. Потому что не читать было страшнее — вдруг там что-то важное? Вдруг там то, что надо знать, чтобы защититься? Вдруг там предупреждение, которое нельзя пропустить?

Он пробовал звонить. Первый раз — она сбросила. Второй — тоже. На третий просто положила телефон экраном вниз и ждала, пока замолчит. Гудки резали тишину квартиры, отдавались в висках, проникали под кожу, оседали где-то в костях. Она считала их — один, два, три... пятнадцать, двадцать... Когда телефон замолкал, в ушах ещё долго стоял этот звук.

После звонков приходили сообщения. Злые, обидные, бьющие точно в цель, будто он знал, какие слова сделают больнее всего.

«Ты всегда была сукой. Думаешь, я забыл, как ты меня выгнала?»

«Ничего, жизнь научит».

«Сама виновата будешь».

Она не отвечала. Но сообщения копились. Она перестала их удалять — мало ли, вдруг пригодятся. Вдруг когда-нибудь придётся показать их тем, кто сможет помочь. Если такие вообще есть. Если они поверят. Если не скажут: «Сама виновата, зачем связалась».

Он всегда знал, где она живёт. Им не нужно было искать — они прожили в этой квартире вместе полтора года. Он знал каждый угол, каждый подъезд, каждую мелочь. Знал, в каком окне по утрам загорается свет, где она ставит чайник, как скрипит половица в прихожей. . Знал, что она боится темноты и всегда оставляет ночник в прихожей. И сейчас это знание работало против неё. Оно было оружием, которое он носил с собой.

Жизнь разделилась на «до» и «после».

Днём она работала, старалась не думать. Ходила на объекты, чертила, разговаривала с заказчиками. В офисе сидела, уткнувшись в монитор, и делала вид, что всё нормально. Наташка, её коллега, с которой они делили кабинет, ничего не замечала — ну, задумчивая Женька, вечно витает где-то, привыкли. Иногда Наташка рассказывала что-то смешное про своих детей или про мужа, который опять забыл про годовщину. Женя кивала, улыбалась в нужных местах, но через минуту не могла вспомнить, о чём речь.

— Ты чего такая бледная? — спросила как-то Наташка. — Заболела?

— Нет, всё хорошо, — ответила Женя и улыбнулась через силу.

— Может, домой идти? Я Игорю Сергеичу скажу.

— Не надо. Правда, нормально.

Наташка пожала плечами и отвернулась к своему столу. А Женя снова уставилась в монитор, где строчки чертежей расплывались перед глазами.

Вечером — волонтёрство. Это стало спасением. Там, среди коробок, списков и весёлой суеты, можно было спрятаться от мыслей. Аня болтала без умолку — про учёбу, про парня, про дурацкую соседку по общаге, которая ворует её йогурты из холодильника. Лена командовала, раздавала задания, сверялась со списками, ругалась с поставщиками. Парни грузили тяжёлое, перешучивались, иногда звали помочь, но чаще просто кивали: «Отойди, сестрёнка, сами».

И Женя на несколько часов становилась просто руками, просто помощницей, просто своей. Раскладывала по коробкам тёплые носки, окопные свечи, банки с тушёнкой, детские письма — трогательные, корявые, с рисунками и ошибками. Подписывала ящики, считала, пересчитывала, клеила скотч. Руки были заняты, голова — нет. Голова всё равно думала. О том, что где-то там, куда уходят эти коробки, есть он. И о том, что здесь, рядом, есть Олег.

Аня иногда косилась на неё с подозрением, но молчала. Только однажды спросила:

— Жень, ты как вообще?

— Нормально, — ответила Женя автоматически.

— Смотри, — сказала Аня и не стала дожимать.

Когда заканчивали поздно, её всегда подвозили. То Аня уговаривала своего парня Серёжу — тот приезжал на старенькой «Ниве» и без вопросов вёз Женю до дома. То кто-то из ребят-волонтёров вызывался. Женя не спорила — идти одной в темноте стало страшно.

Потому что теперь, возвращаясь домой, она ловила себя на том, что оглядывается. Всматривается в тени у подъезда. Вслушивается в шаги за спиной. Переходит на другую сторону улицы, если кто-то идёт слишком близко. Замирает, когда срабатывает сигнализация у припаркованной машины. Сердце каждый раз уходит в пятки, чтобы через минуту вернуться и забиться часто-часто, как у птицы.

Она проверяла замки по три раза перед сном. Сначала один раз, потом, уже лёжа, вскакивала и шла проверять снова. Ставила чайник и прислушивалась к звукам на лестничной клетке. Думала: «А вдруг он там? А вдруг сейчас? А вдруг...»

Иногда ей казалось, что она сходит с ума.

Телефон стал врагом. Каждый вечер, когда она садилась ужинать или просто пить чай, раздавался писк сообщения. Олег не забывал о ней ни на день. Его сообщения приходили как по расписанию — вечером, когда она уже расслаблялась, думая, что сегодня, может быть, обойдётся. Что сегодня он устанет, забудет, переключится на что-то другое.

Не обходилось.

«Ты думаешь, я шучу?»

«Я всегда знаю, где ты».

«Красивая у тебя подружка, эта, с волонтёрства. Анечка, кажется?»

Вот тут Женя похолодела по-настоящему.

Он следил. Он знал про волонтёрство. Про Аню. Знал, где она проводит вечера. Знал, с кем. Знал, как её зовут. Это было уже не просто «я помню, где ты живёшь». Это была слежка. Настоящая, целенаправленная, страшная.

Она не ответила. Но в ту ночь не спала — сидела в кресле, укутавшись пледом, и смотрела на дверь. Включила свет во всех комнатах, чтобы ни один угол не оставался тёмным. Проверила замки — три, четыре, пять раз. Прислушивалась к шагам на лестнице, к голосам, к шуму лифта. Каждый звук заставлял сердце замирать, а потом биться с утроенной силой.

Утром позвонила Ане.

— Привет. Слушай, у меня просьба странная. Если кто-то будет спрашивать про меня — ну, посторонний, — скажи, что не знаешь. Хорошо?

— Жень, что случилось? — Аня встревожилась мгновенно. В её голосе исчезла обычная весёлость, появились напряжённые нотки.

— Потом расскажу. Просто пообещай.

— Обещаю. Но ты звони, если что. В любое время. Я серьёзно, Жень. Хоть ночью.

Женя кивнула в трубку, хотя Аня не могла этого видеть.