Ксения Татьмянина – Ветер Безлюдья (страница 34)

— Заходи. Давай немного наведем порядок вместе.

Эльса зашла. Я освободила ей от вещей пуф и она села напротив. Посмотрела вокруг, сощурилась:

— Купи мне еще один лотерейный билет. Мне нужны еще деньги.

— Хорошо.

— Как дела у моего Алешки?

От удивления я не знала, что и отвечать. Еще ни разу тетя не спрашивала меня про отца. Никогда. Она никогда не заговаривала о моей маме, папе, не вспоминала своих родителей или прошлую жизнь, никогда не интересовалась моей жизнью.

— Нормально…

Эльса подтянула к себе опустевшую коробку и посмотрела внутрь:

— Будем туда мусор кидать. Что за бумажки? Читай, я слишком плохо вижу.

Даже такое количество слов было необычным. Диалог, напоминающий настоящую беседу, а не несколько односложных ответов к которым я привыкла. Я стала читать, прокручивая в голове — не перепутала ли я лекарства в последнюю покупку? Или не додала обезболивающих, которые ее отупляли? Что случилось, что она стала со мной контактировать?

— Дай сюда, — Эльса разрывала очередной документ и бросала в коробку. — Дай сюда. И это уже не надо.

В мусор пошли и некоторые вещи: две пустые фоторамки, лоскутный пустой кошелек с металлической защелкой, несколько древних любовных романов, что валялись в письменном столе грудой без обложек. Зонт, летняя выцветшая панамка, платье и зеркальце с пластиковой крышкой.

— Можно это будет моя комната? — Внезапно спросила Эльса, посмотрев на меня сверху вниз.

— Вся квартира твоя.

— Нет, эта комната. Я хочу эту комнату, а не ту. И чтобы здесь все было моим и как мне хочется. Все, что я успела купить, обустрою тут, но мне не хватает.

— Конечно. Давай сделаем.

— Не люблю эти вещи. Я…

Она вдруг уставилась на свою руку, растопырив пальцы с раздувшимися суставами и замолчала. Долго молчала.

— Я хотела жить совсем не так. Разве это преступление — хотеть счастья? Нет, не покупай мне билета. Купи сразу вещи… ты же можешь? Мне так хочется хоть немного вернуться в прошлое и побыть в стенах родного дома.

— Новое ты подбирала нарочно, как у тебя когда-то было?

— Да. Ты моя маленькая рыжая собачка, — тетя внезапно протянула к моей голове руку и погладила по макушке, так как я сидела ниже, почти на полу с вещами, — суетливая непоседа.

— Собачка? — переспросила с удивлением, а тетя мне улыбнулась.

Да что с ней сегодня такое?

— Да, ты, как маленькая собачка, носилась везде, где хотела. Одно наказание. Пойди, поймай. Маленькое сокровище… Мама и я водили тебя за руку, чтобы не сбежала внезапно. Ты помнишь маму? Бабушку помнишь?

Тон старухи был таким, словно разговаривала она именно с малышкой, а не со мной взрослой. Виной ли наше разное положение, что она надо мной возвышается немного, а не наоборот? Ностальгия изменила ее настроение, сделало разговорчивей и раскрыло сердце для общения.

— Немного помню. Как кино смотрели, как она на кухне блинчики делала.

— Это ее квартира, там и я жила. — Ключ с корабликом Эльса взяла в свои узловатые руки. — Наследство. Твое наследство, девочка.

Тут ее глаза потускнели, — старуха прочитала на моем лице непонимание и сразу же погрустнела.

А понимала ли она в полной мере, что старый Сиверск больше не жилой? Та квартира давно оставлена, а сейчас наверняка запечатана, как и многие другие.

Ужинали мы как обычно — ей я приготовила фаршированный перчик с начинкой из говяжьего фарша, тертой цветной капусты и приправ. Со сметаной, с подливкой, в прикуску с льняными тонкими лепешками. А себе черный чай с лимоном. Телевизор работал без звука, тетя с подносом была в кресле а я на диване. Я подумала, что она не включает звук, потому что еще хочет поговорить, но больше не услышала ни слова. Убрав, помыв посуду, я оделась, обулась, взяла коробку мусора и крикнула:

— Я ушла!

Несколько дней ее слова не оставляли меня, а особенно фраза про счастье.

За неделю я дважды была в гостях у Виктора. Гуляли с Нюфом, потом ужинали с его родителями. Один раз я помогала готовить Виктории Августовне и она даже не возмущалась, что меню у меня принципиально другое. Сказала, что если Витя ее не думает набиваться в женихи, то она набивается в свекрови, и будет хорошей мамой. Потом смеялась и обнимала. Много обнимала. Было и приятно и не очень приятно, потому что гораздо сильнее я приучена к соблюдению личного пространства и дистанции. Но открытость и южный темперамент их семьи подкупал, и было хорошо. Разве это преступление — хотеть счастья?

За неделю я дважды появлялась и у родителей, сначала у мамы, куда и папа был приглашен на чаепитие, потом у папы. Куда пришла и мама, впервые посмотрев как живет ее бывший муж. Конечно, она долго ворчала, что в такой берлоге нет уюта, и «опять свое старье не выбросил, что за бардак», но потом снисходительно махнула рукой, заняла место за столом и хвалила все, что я приготовила на обед. Они общались! Они общались друг с другом, не срываясь на ругательства и упреки. Спрашивали вместе о моих делах — с заказами, с новыми курсами, делились своими новостями — о новой статье или новой главе романа. Я не расспрашивала их больше про то лето… И мне было так хорошо! Разве это преступление — хотеть счастья?

За неделю я просмотрела два учебных ролика, написала заметку о художнике. Мне так хотелось отблагодарить родителей за все то, что они сделали для меня, что я постаралась найти в журналистике удовольствие. Параллельно взялась за свои заказы по визуалу. И хватало времени. Я плавала через день в бассейне, через день ходила на гимнастику. Свободно закупала любимые продукты, зная, что у меня снова есть финансовый тыл, и не нужно жестоко экономить ради новых пенсионных накоплений. Я готовила взахлеб сложное и разное, кормила Гранида, носила гостинцы к родителям и Виктору, баловала тетю, ела сама. И радовалась всем этим обычным вещам! Разве это преступление — хотеть счастья?

Признание

— Пятнадцатого февраля я съеду, — оповестил меня Гранид прямо с порога, едва зашел.

— Хорошо.

— Хотел раньше, но не получается, в гор. управлении загвоздка с квартирой.

— Уж вытерплю как-нибудь, — ответила я чтобы хоть что-то ответить, сосредоточившись на наложении ключевых точек снимка на 3D модель в программе. — Не… по…мру…

— Я от следователя. Дело мое тоже закрывают. За недоказанностью состава преступления. Закрепили за мной статус бывшего наркозависимого, медики освидетельствовали трудоспособность. И тебе нужно подтвердить снятие меня с регистрации по твоему адресу. Я выпишусь на свой.

— Как закрывают? — Поразилась я. — Еще же ничего не выяснили, никого не задержали, не нашли…

— Надавили на начальство Черкеса и на него самого. Я из Тольфы, а ворошить там не позволили заинтересованные люди.

— И как же ты теперь?

— Никак. Меня устраивает чистый лист, новое начало без прошлого. Свободен по всем статьям.

— А наказать преступников?

Гранид смолчал.

Я решила отвлечься от работы, все сохранила, и пока Гранид мыл руки с улицы, поставила вариться кофе. Спросила, когда вышел:

— Кофе будешь?

— Буду. Ромашка, почему ты не рассказала мне, что за тобой в трущобах следили?

Пожала плечами. Сама не знала ответа. За последнюю неделю с Гранидом мне было не так просто и безразлично, как неделями раньше. Я не знала, что мне делать с такими противоречивыми чувствами… он — чужой человек, если говорить, как есть, и в тоже время — теперь не чужой. Даже если он весь день молча проводил в квартире, его присутствие я ощущала сильнее, а не как раньше — что фоном маячит.

— Выходит, люди из притонов все еще ищут меня? И откуда-то знают, что ты со мной связана…

— Надеюсь, что нет. Но я тебя не выдам, даже если припрут к стенке.

Улыбнулась, только натолкнулась на такие глаза Гранида, что попытка развеять напряжение легким тоном, провалилась. Он нехорошо сощурился, и процедил:

— Даже не вздумай так сглупить, героиня.

Все последнее время Гранид вел себя как нормальный человек. Его вспышки желчи прекратились, он не обзывался, не доставал меня с оценочными суждениями. Не повторялось и того короткого проблеска улыбчивости и хорошего настроения, что довелось увидеть, когда заболела. Он был неразговорчив, но и не хмур. Погружен в свои дела и мысли, много пропадал где-то, а когда возвращался, то ел, спал, сидел за компьютером или за персоником. Но из-за перемен, из-за изменившегося к нему спорного отношения, не могла вдруг не заметить — когда я за работой, за плитой, за другими делами, увлечена и сосредоточена, Гранид за мной наблюдал. Аккуратно, тихо, задумчиво. Меня его внимание не пугало.

Не чувствовала я в его пристальности плохого или пошлого. Да, жили мы вместе, спали почти рядом, Гранид уже вполне себе оправился, чтобы вернулся интерес к женщинам. Я за жизнь, а в юности особенно, знала липкость похотливых взглядов, различала особый, маслянистый блеск глаз у мужчин, и мысленное раздевание с улыбочкой удовольствия на лице. Он не так смотрел. Иначе.

— Можно отпраздновать «чистый лист». Хочешь ужин особенный?

— Хочу. Давай прямо сегодня. Приготовишь? И коньяка выпьем, а то он стоит у тебя в холодильнике без дела.

Мне показалось, что в его голосе прозвучали нотки какого-то вызова. Будто бы язва вернулась, но при этом Гранид вполне дружелюбно улыбнулся.

Он на счет ужина никаких личных пожеланий не высказал, поэтому я закупила все на свой вкус. Чтобы не возиться с долгой готовкой взяла продукты больше на приготовление закусок — ингредиенты для паштета, шпинатные крекеры с кунжутом, зелень, черные маслины и четыре сорта сыров. На десерт — горький шоколад с апельсином. Оставшуюся часть работы я доделала быстро, успела ко времени и отправила заказчику маленькое превью. Засуетилась на кухне. К семи вечера я и Гранид сидели по разные стороны кухонной стойки и оба подняли маленькие каплевидные рюмки с коньяком.