Ксения Татьмянина – Не ходи в страну воспоминаний (страница 5)

Теперь уже, не смотря ни на какое одеяние, Георгу стало холодно. От страха. Он оторвался взглядом от оруженосца и стал хаотично вглядываться в пустые проемы. Вот как выскочит оттуда чудовище, что он и увидеть его не успеет, и сожрет его. Он и без этого страдал от своей немощности, а теперь вдвойне почувствовал ее, и осознал, какой он на самом деле маленький и болезненный, что ничего он не сможет сделать, даже побежать. Ноги от слабости приросли к каменному полу.

— Оливия!

Но та не ответила.

— Ваш сын самый выдающийся ученик в школе, — раздалось сзади, и Георг, обернувшись, узнал своего учителя. А рядом стояла мама, и он сам, — наша гордость и надежда на победу в летних соревнованиях.

В желании крикнуть, он только открыл рот, но не издал не звука. Все трое, как еле видимые призраки стояли в стороне, и освещал их не свет каземата, а те далекие школьные лампы под потолком, одна из которых так долго трещала после нагрева, пока ее не заменили. Угадывать-то было не нужно, - он прекрасно помнил этот день, когда переполнялся гордостью сам за себя, и купался в родительской похвале, уверенный, что он обязательно выиграет соревнования. Он бегал со скоростью кометы, и никто во всем городе, ни один его сверстник, не мог его обогнать ни разу.

— А ничего, что он пропустил две недели занятий?

— Он уже догнал программу, он смышленый мальчик. Нам очень нужно его участие.

— Мне необходимо еще посоветоваться с врачом, все-таки всего несколько дней прошло, как его выписали. Можно ли нагрузки?

— Георг, — учитель опустил взгляд на него, — если что ты готов посражаться за то, чтобы имя нашей школы зазвучало на всю страну? Я освобожу его от всех уроков, только бы готовился, тренировался. Ну?

Мама колебалась, а сын смотрел на учителя. Георг и это помнил, - что в ту минуту больше всего на свете хотел оправдать его надежды. Чтобы школа гордилась, и чтобы учитель гордился, потому что тот всегда выделял его среди других учеников. Он обязан был участвовать!

— Ничего страшного не произойдет, уверяю вас, — учитель продолжал гнуть свою линию, — сейчас это только пойдет ему на пользу. Физическая активность позволит быстро войти в привычный здоровый ритм, да и какие же это нагрузки? Легкая гимнастика, разминочка. Пара пробежек в день, и все, - а дальше домой и никаких уроков. Вы уж последите за его питанием.

— Ладно, — согласилась мама с улыбкой, — убедили.

— Георг! — тот снова зычно призвал мальчишку, — на тебя уповаем!

И растаяли. Георг с застывшим звоном в ушах смотрел на фонарь, - где секунду назад еще виднелся учительский профиль. Это была не пара пробежек, это были кроссы по стадиону для достижения определенного результата, а потом для закрепления его. Он гонял его изо дня в день, так что к концу каждой тренировки Георг падал в стриженый газон лицом вниз от изнеможения. Едва почувствовав, как прилив ненависти снова заполняет его, Георг услышал другой голос, уже с другой стороны.

— Обычное недомогание… — протянул скучный ленивый тон, — все показатели в норме… вот вы, мамаша, панику развели. Здоров ваш мальчик.

Врач прямо по плитам делал шаги, оставаясь недвижимым. И снова тут же была мама, - в темно-зеленом платье. Ей как раз его недавно отец подарил на день рожденье, они вместе ходили выбирать. Уже давно, но это он тоже помнил. Как по подсказке, в поле зрения снова появился он сам, идущий позади матери в нескольких шагах.

— Ну, одышка, ну слабость, — гундел доктор, просматривая свои бумажки на планшетке, — аскорбинку попейте, отдохните. Вы говорите, у него совсем недавно соревнования прошли? Так что ж вы хотели?..

— А кардиограмму вы сделали? Он иногда жалуется, что у него в груди колет.

— Показатели в норме, идите домой, мамаша, работы много. Если хотите, я вам справочку выпишу, чтоб от уроков денька на три освободить. Отдохнет хорошенько и все пройдет.

— Да, выпишите.

Георг закрыл глаза. А когда открыл, увидел перед собой окно. То самое, на которое он смотрел в течение двух долгих зимних месяцев. Даже снег за стеклом шел.

— Это ты виновата… — свой собственный голос не узнал. — Это ты виновата…

Рядом с окном появилась больничная койка, снова он и снова мама, сгорбленно сидящая рядом на стуле.

— Не надо было меня рожать. Я не хочу быть таким, это ты виновата…

— Не говори так, сынок. Все образуется, — у мамы были запавшие темные глаза, уже выплаканные неделями ожидания, а потом и ударом диагноза. — Сделаем операцию, и все поправится…

— Нет! Я не хочу, я не проснусь, я не выживу… они говорили, что так может быть, я сам слышал, когда они разговаривали с тобой!

— Родной, если не делать, то ты… ты взрослый уже, - слова ей давались с большим трудом, — ты понимаешь, да? Так нельзя, нужно делать то, что говорит доктор.

— Это ты виновата! Ты всегда делаешь то, что говорят другие!

— Георг… — Оливия, наконец, подошла к нему и тронула за плечо, — подойди к дальней стене.

Мальчишка был такой бледный и с такими распахнутыми глазами, застывший, как маленькая восковая куколка, одетая под пажа. У него дергались скулы, а брови сошлись, зарубив на лбу бороздку недетской ярости:

— Ненавижу… их всех ненавижу.

— Ты запер их здесь, в Темнице виноватых, мой воин, потому что они заговорщики. Ты вспомнил? Они свергли тебя, они лишили тебя короны, — девушка перешла на шепот, и говорила, стоя сбоку, прямо на ухо, а он не сводил взгляда с невидимой точки впереди. — Тебе никогда не вернуть себе трон… никогда. Это они виноваты!

От резкого выкрика он вздрогнул, а Оливия с силой толкнула его в спину, так что он, едва не упав, сделал несколько поспешных шагов вперед.

— Хватит держать их в тюрьме и кормить! Хочешь отомстить, - казни! Вот тебе твое первое оружие, Георг!

В руках у него затяжелело древко. А то место, что он принял сперва за алтарь, осветилось факелами, открыв для обозрения эшафот. Какая-то неясная фигура, он даже не успел разглядеть, кто, вывела к плахе связанного по рукам учителя Георга, и заставила преклонить колени. Мальчишка взглянул на руки, - он держал топор. Тяжелый, но в меру, он мог бы его легко вскинуть над головой…

— Что это… — Георг осип от ужаса.

— Расплата, — голос Оливии звучал так красиво и торжественно, как звон колокола, — каждого, кого ты винишь в своей болезни. Они отправили тебя в этот мир, они порвали тебе сердце и отняли силы, они поставили твою жизнь под угрозу смерти, так расплатись!

— Я не могу…

— Что?! — изумилась она. — Я привела тебя сюда, чтобы ты наконец-то убил заговорщиков! Я дала тебе в руки оружие возмездия! Ты воин, или трус!?

— Там мама… они же… я не могу. Так не бывает!

Девушка еще раз пихнула его в спину, так, что он подлетел к учителю.

— Он даже не смотрит тебе в глаза, чего ты боишься? Он виноват, ведь так?

— Да.

— И только пусти слезу, я тебя ударю! Мужчины не плачут, запомни.

— Я не могу!

— А что ты можешь? — она гневно взглянула на него сверху вниз. — Держать их здесь до конца жизни? Винить, ненавидеть, открывать заветным ключом двери и заглядывать внутрь, каждый раз вспоминая, как они свершили свое преступление? Ключик-то всегда при тебе, я говорила… убей, и все кончится. Ведь большим наказанием для них может быть только смерть, не так ли? Им нет прощения, Георг.

— Что мне делать?

— Мальчишка, я так и знала… в мире сов об этом не спрашивают. Это твоя жизнь, тебе решать.

— Но я не знаю?

— Ответ в твоих руках.

Он отшвырнул от себя топор так, как будто тот уже был перепачкан в крови. Несколько мгновений стоял, глядя на затылок своего преподавателя и на его связанные руки.

— Даже если они виноваты, то не так… не так, как ты говоришь… и мама не виновата. Она не виновата совсем, я не хочу, чтобы ее приводили. Она не при чем, она меня любит.

— И что это значит?

Вместо ответа Георг зашвырнул куда подальше и ключ.

— Я не понимаю тебя, — упрямилась Оливия.

— Пусть их освободят.

— Кто? Ты выстроил Темницу виновных, и ты их сюда посадил.

— Нет, ее больше не будет. Я не хочу виновных. Все равно уже…

— Трона тебе не вернуть. Ты это хотел сказать?

Георг кивнул.

— Тогда пошли отсюда.

И плаха, и нечастый преподаватель растворились, как осевшая пыль. Едва они преступили порог, как посыпались камни, и не успело здание даже пошатнуться, как вместо него встали стеной густые темные деревья, и опять выплыла над головой луна.

— Что чувствуешь?

Он промолчал. Ему было и тяжело от пережитого и легко одновременно, но сказать об этом вслух постеснялся. Мальчишку внезапно сковала робость, как бывает неловко при свершении первого взрослого поступка, и лучше бы тому совсем свидетелей не было…

— А сколько еще впереди… — вздохнула оруженосец. — Ты поступил благородно, - топор не оружие настоящего воина, тем более рыцаря. Кроме того, иные люди сажают сюда тех, про которых только думают, что они виноваты. Как ты свою маму, а потом, бывает, рубят с плеча. И летят головы. И легче не становится, а с годами, если Темницу не разрушить, она может превратить тебя в тюремщика до конца жизни. Эта участь ужасна.