Ксения Татьмянина – Не ходи в страну воспоминаний (страница 7)

— Клятва есть.

Вечер был уже очень хмурый, готовый в любой момент коварно заглотить остатки солнца и погрузить мир во тьму. Мы трое, и больше никого рядом, стояли снова у голубого забора.

— Хорошо, дайте-ка ладонь, ваше величество.

Его величество переоделся в джинсы и футболку, и на ноги надел более удобную для долгой ходьбы или бега обувь, что-то похожее на кроссовки, только часы не сменил, - так и посматривал на циферблат, выворачивая себе руку. Кто знает, как его разукрасит мир сов, если того пожелает? Дать мне свою ладонь попросила я. Это было не обязательно, даже для ритуала, которого никогда не было, но мне самой захотелось схитрить и воспользоваться подобным моментом для создания торжественности. Очень походило все на церемонию клятвы двух брачующихся, где Перу сошел бы за святого отца, да союз между нами с минуты на минуту грозился стать союзом другого рода. И потому я пацанка с истинно рыцарской стрижкой “под шлем”, с мамой, на которую я не похожа, и работой, не требующей никакой профессии.

— Я, Майя, рыцарь мира сов, добровольно приношу присягу верности Его Величеству Королю Гарольду, и даю клятву отныне посвятить силы, время и знания своему господину, подчиняясь закону мира. Обязуюсь не раскрывать тайн, доверенных мне, не ждать наград, не уронив чести соратников по оружию. В этом, перед всеми присутствующими, и всеми, кто не видит и не слышит меня, клянусь, признаю и исповедую.

Я сжала его руку так крепко, насколько могла.

Как бы там ни сложилось, какая бы хозяйка истории не появилась на горизонте отныне нас связывала эта клятва. Это тоже чего-то да значило.

— Ну и вот! — закричал карлик. — Что было справа, стало слева!

Рукопожатие разомкнулось. Голубой забор был теперь за нами, за спиной. Его прутья пролетели сквозь, даже не коснувшись кожи. Как нитка в игольное ушко, - легко, вопреки всему физическому миру, вопреки физическим возможностям человека. И солнце погасло, а от горизонта, как подфутболенный мячик, взлетела луна.

— Мяч застрял в сетке, — Гарольд проследил ее полет глазами и застыл с запрокинутой головой, — кто-то почти забил трехочковый.

— А это ты прав, — снова от забора подал свой детский и низкий голос страж, — удивляться здесь нельзя! Здесь нужно смотреть и понимать.

Другой мир короля не преобразил, ни в чем, даже золотого ободка на лоб не надел, а вот я почувствовала, как левое плечо стягивает змейкой кожаный ремешок, а щиколотки ног плотно обматываются сапожными голенищами. О бедро ударились ножны шпаги, - старой боевой подруги, и когда Граольд опустил голову, то сказал “О”.

— Это оружие, — я взялась за эфес, — служит только мне. Не обольщайся, что при нападении на тебя я смогу встать на твою защиту, или ты сам сможешь воспользоваться им для обороны.

— Перу, дай мне тоже что-нибудь! Эта девушка грозит опасностями.

— Смеешься, да? Улыбка твое самое надежное оружие, и это я говорю серьезно.

— Пошли. Луне нельзя долго светить, сойдет на нет.

— Куда?

— Куда мир сов прикажет.

А мир сов повел по бездорожью. Больничный сад с кипами цветущих яблонь не желал растворяться, превращая начавшийся путь в романтичную прогулку под луной. То, что время встречи у забора выбрано именно на вечерний час, было не случайным. Если бы в обычном привычном пространстве, которое само теперь называлось “по ту сторону”, было утро, то здесь ночь. Был бы день, - здесь ночь. Начало всегда шло с темноты, и для меня было большим счастьем, что в свое время немалый кусок “черного периода” в своей жизни я прошла в неосознанном возрасте.

— У вас все больничные сады такие огромные?

— Забудь, теперь это совсем не то место, которое ты мог видеть со стороны стройки или пустыря. И смотри по сторонам внимательно, я могу не заметить того, что предназначено твоим глазам…

— Впереди здание.

Я остановилась, как вкопанная, а Гарольд сделал еще несколько шагов вперед.

— Это темница виноватых!

Неминуемая, она всегда строилась близко с воротами.

— Зайдем?

Около ржавых железных дверей кучей валялся мусор из почерневших листьев, зимующих здесь, наверное, не один год. Над порталом входа чадил фонарик, все стены были замусолены погодой и неопрятностью.

— Заперто, — он дернул за чугунное кольцо, а потом пригляделся, что под ним имеется скважина, — можно, конечно, через окно…

— Ключ поищи, должен в кармане заваляться.

Гарольд полуобернулся на меня, услышав уверенный тон, недоверчиво скосился темным глазом, но все же хлопнул себя по штанинам.

— Надо же… — достал маленький, как для секретера, ключик и свистнул в дырочку, — похож на тот, с которым я насвистывал первые мелодии в восемь лет.

— Наверняка он и есть.

Двери скрипнули так, что я едва не зажала уши. Вернее они протяжно застонали и настолько осыпались ржавчиной, как будто с них слезала обгорелая кожа. Подвальный сырой запах вырвался наружу и смешался с яблоневым.

— Не слабо придется платить владельцу этой темницы по счетам, - сто лет назад закрыл, а лампочку оставил, — и кивнул в сторону слабого внутреннего света.

— Это фонарь, а не лампочка, а хозяин тот, у кого ключ. Входи, посмотрим что там.

Шпага кончиком задела косяк, а каблук сапог стукнул по полированному плиточному полу, - ничего, кроме дальнего огонька было не разглядеть, а свет луны насколько мог, выцарапывал темноту с входа, как белая кошка у черной мышиной норки, так же безрезультатно.

— Хочешь сказать, это все принадлежит мне?

— Да. Ты даже сам ее построил, камень к камешку.

— Не могу вспомнить.

Уже внутри здания Гарольд по любопытству дал мне несколько очков вперед, - пока я заглядывала в одну нишу, он успевал обойти три, но каждая из них пустовала, даже не намекая на то, что кого-либо здесь прежде держали. И он первым добрался до фонарика. Судя по тому, как он замешкался там, я поняла, что один узник все-таки здесь запрятан.

Как выглядят заключенные, что собой представляют, молчат или говорят с тобой, - я не знала. Свою темницу я больше помнила снаружи, чем изнутри, и никаких огней внутри никогда не горело.

— Там кто-то есть?

Но Гарольд меня не услышал. Это меня разозлило, и вместо того, чтобы повторно сотрясать воздух, решила подойти. За королевской спиной не разглядеть было узенькой ниши, а сам он, чутко услышав меня за несколько шагов, развернулся и торопливо сказал:

— Здесь не на что смотреть, Майя. Пошли назад.

— А кто там?

— Какая разница, кто? Я понял, что это за место, теперь можно уходить.

— Постой, —Гарольд подталкивал меня за локоть по направлению к выходу, — но так нельзя… ты не можешь все оставить, как есть.

— Почему?

За пределами было заметно свежее, и даже появился легкий ночной ветерок, развивающий от косяка ошметки светящейся паутины.

— Ты должен что-нибудь сделать.

— Кому должен?

Он спрашивал абсолютно серьезно, а я не знала, как объяснить, что просто должен, и все.

— Зачем тогда приходить сюда? Себе должен, больше никому. Разрушь ее, сотри с лица земли и выкини ключ, или тебе нравиться быть тюремщиком?

— Нет-нет, ты неправильно поняла то, что правильно понял я. Тот, кто во всем виноват, обязан сидеть здесь. Его нельзя выпускать и нельзя прощать. Темницу нельзя разрушать ни в коем случае!

Двери захлопнулись сами по себе, и с таким грохотом, что мы оба от неожиданности пригнули головы. Мне стало нехорошо.

— Это неправильный поступок.

— Узнаю сам себя.

А я его не узнавала. Прежний веселый настрой куда-то исчез, уступив место непререкаемой воле.

— Как угодно.

— Идем дальше?

Дальше? Если нас пустят дальше…

От темницы из сада уже вела мощеная старинная дорога, и идти было легче. По некоторым признакам подступающего к сердцу могильного холодка, неподалеку было кладбище. А просачивающиеся сквозь темный воздух звуки собачьего лая и гонга колотушек, свидетельствовали о городе.

— Ты обо всем здесь знаешь, как правильно поступать?

— Нет.

— Расскажи. В чем я не прав, по-твоему?