Ксения Татьмянина – Не ходи в страну воспоминаний (страница 24)

— Сорняк и есть сорняк, все полоть надо… разрослись, людям жить не дают. Слышь, сестренка, вчера мальчишку с больницы привезли… — несколько раз чикнули ножницы. — Ну, того, что в семье с восьмого этажа, ну?

— Знаю, и?

— Да хворый весь, видно. На кой таких рожают? Вон, у бабки моей, за жизнь-то двенадцать младенчиков было, а в живых пять. Ни те больниц, ни те лекарств, кому бог дал жить - жил, кому нет - к рукам прибрал. Таков и закон…

— Да ты где стрижешь, слепая что ли?

— Не лезь.

Георг прижался спиной к стенке, и даже не видел, как падают подрезанные стебли, заросли были, как плотный ковер.

— Щас инкубаторы всякие, всяк без разбора за уши тянут… а после что? Как будто они только на шее родителей виснут. Наплодят инвалидов, а мы налоги на их пенсии плати, — женщина заворчала, — есть закон природы, здоровым жить, больным умереть. И общество здоровее, и внуки крепче.

— Да, коль на судьбе написано, — сестра ее поддержала.

— Сорняк выпалывают, правильно делают, а о людях не думают! Раньше это хорошо понимали. Жить нормальным людям не дают, - и привилегии им, и льготы, и вне очереди, паразиты, и это под них переделывают, и то, а пользы, как от этого плюща. Растут, да, не приведи господь, множатся, а и совсем уроды… видала карлика на рынке? Ботинки он чинит… смотреть гадко.

— Дак, пацан-то с восьмого, он вначале нормальный был.

— Был, — неохотно согласилась та, — да с брачком, раз порвался. Дали бы ему помереть, так из больницы в больницу таскают… а на кого я, выходит, всю жизнь работала?

Георг не выдержал. Он оттолкнулся от стенки, продрался на свет и заорал:

— Гадина! Мерзкая гадина! — и бросился бежать.

Пробежал немного, резко потемнело в глазах, и он повис на железных трубках конусообразной карусели. От слабости затряслись руки и ноги.

Отчего так, как только он становится ненадолго счастлив, на него опять сваливается что-то ужасное. Только все хорошо, как тут же все плохо. Только поверил, только понадеялся, только понял и уверовал, как подобная скотина растаптывает все своими копытищами. Я хочу жить, хочу жить, — возмущался он, — я имею на это право! Ведь имею! Или нет… что за закон такой? Почему нельзя? Почему нехорошо, если я есть на свете?

Проходящие мимо детской площадки взрослые не обращали на него внимания. Катался мальчик, а теперь устал, отдыхает. А он смотрел каждому в лицо и каждый раз мысленно спрашивал: а ты не против, что я есть? А тебе не мешает, что я живу? А ты разрешаешь мне? А ты?

Еще вчера он думал, что настолько повзрослел, что разучился плакать, а теперь заревел взахлеб, и в голос:

— А я все равно хочу!

И сквозь пелену увидел, как к нему несется отец.

Дома запахло сердечными лекарствами. Час оба сидели у кровати, а мамина ладонь загладила макушку Георга до неестественной прилизанности. Он делал вид, что уснул, но икота и нервное вздрагивание его выдавало. Наконец, пришел вечер. Мальчишка уснул по-настоящему, и как только в комнате он остался один, на вахту заступила Оливия. Она тоже ненадолго присела на краешек кровати своего воина, и тоже провела рукой по макушке. Если мать и отец страдали от неизвестности, то оруженосец от знания будущего.

— Крепись, малыш.

Среди ночи сон ушел. Он проснулся, потер опухшие веки и скинул одеяло. В комнате духота, окно из-за боязни сквозняков, закрыто, и всем было безразлично, что на дворе август. Аж майка прилипла к телу. Ночной воздух сразу скрал испарину, но через мгновение, после открытия окна, на коже выступил другой пот - от страха. Он обернулся, и вместо кровати увидел круглое жерло колодца. А из плотной тени шкафа вышла фигура в плаще с капюшоном.

— Ты мертвец…

И он мгновенно вспомнил, как его один раз спихнули на дно.

— Мертвец, — сзади за плечи схватили другие руки и сильно толкнули вперед.

— А-а-а-а-а!

— Все глухи! Все глухи! — плащ из тени, выбросил вперед свои пальцы и схватил за горло, — пей!

О передние зубы больно ударилось горлышко, и он, вырываясь и пытаясь кричать, заглатывал вязкую жидкость. Химическая склизкая патока, как толстый живой червь, шевелилась и сама себе помогала проникнуть внутрь, в горло, как в нору.

— Пей… и отвечай, по какому праву живешь? Кто разрешил? Кто позволил?

И черный полет на дно колодца.

— Теперь я не смогу тебя вытащить, мой маленький господин, как было первый раз.

Он открыл глаза и далеко в светящемся круге увидел склоненного оруженосца.

— Помоги…

— Сам. Я не в силах.

Яд сочился по каждой артерии, но на ноги Георг заставил себя встать. Схватился за единственное свое оружие, кинжал и ткнул в стену между камнями. Клинок отскочил. Ни продолбить хода, ни подняться на верх с его помощью него он не мог.

— Но у меня больше ничего нет… как в горле пересохло.

Вспомнив кладбище, стал ковырять землю. Вдруг спасение спрятано?

— Оливия… — мальчишка задрал голову, но в светлом круге никого не увидел, — что мне делать?

Хотелось вывернуться наизнанку, потому что прямо из желудка воняло тем, чем его напоили. Язык распух, присох к небу. Он беспомощно свернулся калачиком на дне, закрыв глаза. Сколько можно? В темноте в воспоминании проступили снова черные плащи. Георг содрогнулся, - это те женщины! Это они отравили его ядом, это же были их голоса! Его скрутила злость, и он снова прошептал “гадины”.

— Гадины… — хрипло и сипло вслух. И мысленно добавил:

“Да плевал я на вас… и на все, что вы говорите, вот так плевал…”.

Оливия ногами почувствовала подземный рокот, и через край колодца хлынул поток воды, выплеснув воина на пол. Георга моментально стошнило черной нефтью.

— Умница!

Оруженосец ждала его здесь, - на площадке у колодца, нервно ходила взад и вперед, каждый раз волнуясь, что ее воин не сможет пройти этап. Но он и на этот раз смог. У Георга все получалось.

— Правильно, правильно… лечись, малыш, у тебя всегда должно быть противоядие… — она помогла ему встать и тут же укутала с головы до ног в серый плащ. — Мы в городе, в столице. Ты ослаб, я вижу, потерпи. Здесь недалеко живет белый маг.

Георг и, правда, ослабел, вернее не восстановился еще с самого дня. Ночь дома не принесла ему отдыха, только духоту, да и кошмар этот окончательно выбил из колеи. Он был счастлив, что Оливия рядом, держит его за руку, и не дает упасть. Пусть ведет куда угодно, но только чтобы там можно было отдохнуть от борьбы. А оруженосец тревожно оглядывалась по сторонам, и прекрасно знала, что в мире сов передышек не бывает. Ни один человек сов не может сказать, - я беру отпуск, или, - все, маленький перерыв, у меня сегодня выходной, или, - я больше не играю, я “в домике”…

— Доброй ночи, подруга, — путь преградил мужчина, браво опирающийся на свою шпагу, — давно мы с тобой не встречались.

— От тебя ничего доброго не жди, — девушка остановилась, остановив и мальчишку, который полусонно, почти на автомате переставлял ноги, — прочь с дороги.

— Да не волнуйся, — миролюбиво отступил тот, — к твоему пасынку не приду, у него ты есть. Я за своей самозванкой гнался, да она как всегда сбежала.

— Мне твои дела не интересны.

— Да ты ее знаешь, Майю. Правда? Юркая стала. Последний раз мне удалось ее ранить несколько лет назад, ох и испугалась она, сердце само чуть не разбилось.

— И что ты к ней пристал?

— Как что? — он искренне удивился. Оруженосец продолжила путь, а охотник шел немного позади, очень мягко ступая. — Я хочу ее смерти. И раз уж встретились, позволь полюбопытствовать: а что ж ты ей оруженосцем не стала? Возишься с каким-то мальчишкой, дался он тебе?

— Пошел вон! — цыкнула на него девушка не оборачиваясь, и тот, спрятав свое оружие в ножны, разочарованно улыбнулся и остался в тени. Исчез.

— Кто это?

— Никто. Мы скоро придем, потерпи.

Дом белого мага действительно был не далеко от того места, где Георга выбросило в город. Дом располагался в тупичке, под вывеской “Тишина и покой” и очень выделялся среди прочих зданий. Приземистое, без фундамента и крыльца, оно светилось из окошек мягким светом. Козырек крыши был покрыт хворостом, и из широкой каминной трубы неспеша выплавлялся дымок и улетал к звездам. Звезды сами, казалось, стянулись поближе к крыше, чтобы подышать ароматными травами.

— Маг!

И дверь тут же открылась. Мальчика без всяческих вопросов подняли на руки и перенесли за порог. Оливии внутрь нельзя.

— Я буду ждать сколько нужно.

Старик кивнул.

Проснувшись утром не в своей постели, Георг не удивился, он помнил куда попал, удивился только солнцу. Прежде ему еще не доводилось быть здесь при свете дня. Уютная маленькая комната была обставлена скромно, но на немногочисленной мебели, да и везде, где только можно, стояли кувшины и склянки, колбы и чаши, бочонки и тарелки, а стены и потолок увешивали старые тележные колеса с гирляндами трав, висячие потухшие лампады, нити с сушеными яблоками и грибами. У окошка хозяин дома рассыпал по мешочкам толченую траву.

— Проснулся? — бодро приветствовал маг и оставил свое занятие. — Сейчас я принесу тебе попить горячего молока с медом и пирога.

Мальчишка присел на кровати, подоткнув подушку под спину, и принялся за принесенный завтрак без особого аппетита.

— Кушай, Георг. Я маг, так просто и зови меня, нас так все называют, мы безымянный род.