Ксения Татьмянина – Не ходи в страну воспоминаний (страница 26)

— Тут болит?.. Тут болит?..

А я говорила:

— Нет.

Даже если болело, или не болело, все равно, потому что я недоумевала, - врача интересуют органы! Клетки, стуки, дыхание, увеличенность или уменьшенность. Я смотрела во все глаза на эту марлевую повязку, и мне хотелось только одного, — врач доберется, наконец, до души, надавит рукой и спросит:

— А тут болит?

И мне лгать не придется, я закричу:

— Да! Болит! Сделайте что-нибудь, добрый доктор, дайте мне волшебную таблетку, чтобы не плакать по ночам!

За много лет, даже когда я стала взрослой, ни один человек, знающий о моем недуге, не задал мне ни одного родственного этому вопроса: “каково тебе с этим?”, или “а что ты чувствуешь?”.

Потом стали приходить на дом учителя. И снова не понимала, - врачи не могут меня вылечить, а учителя научить! Я смотрела в тетрадки, послушно выводила палочки и черточки, потом, дальше, решала уравнения и запоминала правила орфографии… и порой думала, глядя, как учитель проверяет мою домашнюю работу, сейчас он отложит учебники, скажет очень серьезно:

— А сейчас я научу тебя, как жить с физическим недостатком. Это трудный урок, но, выучив формулу, ты всегда найдешь силу.

Нет… меня учили чему-то ненужному на мой тогдашний взгляд, а о главном никто не говорил ни слова. Мне хотелось иных знаний. Мне было плевать на все прочие формулы физики.

Где был мой оруженосец? Я росла на ощупь. Приноравливалась, смирялась, боролась, находила оружия и доспехи. Сама училась носить одно и драться другим. Где был мой оруженосец? Или для меня его вообще никогда не было?

— Хочешь, я расскажу тебе одну историю?

Я вздрогнула, и увидела на сиденье напротив Оливию. Девушка сидела не у окна, а ближе к проходу, положа ногу на ногу и сцепив на колени пальцы.

— Не бойся, я никому ничего не скажу о твоих мыслях. Ни Перу не узнает, и никто другой тоже.

Я действительно испугалась ее внезапного появления, и продолжала молчать. Оруженосец Георга была одета, как обычная городская девушка: ситцевое летнее платье, волосы забраны в хвост, а на ногах обуты потертые босоножки. На балу она мне казалась старше и эффектнее, и… я снова бросила взгляд в сторону окна, чтобы хоть куда-то деть глаза, и увидела в темном стекле отражение троллейбусного салона. Я сидела на месте, а Оливии в отражении не было.

— Послушай одну историю, Майя. Вышла женщина замуж, родила ребенка инвалида. Через полтора года, уж так случилось, она снова беременеет, признается отцу тогда, когда скрыть нельзя, зная, что он боится повторений. И муж не выдерживает. Он говорит, что не может с этим справиться, не может с этим жить, и бросает семью. А что делать несчастной женщине? Она начинает думать, что двоих она не выходит никогда, больной ребенок отнимает все внимание, ему нужен каждодневный уход и забота, а если и муж прав? Вдруг родится еще один инвалид?

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Я объясню, только история еще не закончилась. Аборты запрещены, да и срок поздний. Пока думала, пока с мужем разводилась, пока решение принимала, седьмой месяц пошел. Начала живот перетягивать, со шкафа прыгать, таблетки горстями пить и добилась долгожданного выкидыша. Нежеланный ребенок прожил ничтожно мало, не сделав своими нераскрывшимися легкими ни единого вдоха. Такова история двух дочерей, - старшей Майи и младшей, той, которой так и не дали имя.

— Какой ужас…

Девушка рассказала это таким спокойным тоном, и такими сжатыми емкими словами, что и суть и сам рассказ меня ужаснул.

— Ты путаешь, Майя, свою здешнюю жизнь и жизнь за той белою дверью, в которую ты вошла. Это там тебе достались смелые и сильные родители, которые не бросили тебя, и которые тебя любят. А здесь другое. Ты говоришь, что никто не учит жить с инвалидностью, так и их никто не учит, что делать. И они не знают, и они живут на ощупь. Любой человек сов так или иначе меняет нормальную жизнь близких на ненормальную. Кто-то всю жизнь кладет на алтарь тяжело больных, кто-то оставляет их в детдомах, потому что это тяжело бремя не только для носителя недуга.

Оливия расцепила пальцы и села свободнее.

— Ты сама хоть раз спрашивала мать или отца “каково вам?”, задавала ли хоть раз тот вопрос, который сама хотела всю жизнь услышать?

— Нет, — я посмотрела на нее прямо, — и потому я никогда не смогу стать оруженосцем ни для кого другого. Ты же видишь, я не иду работать в реабилитационные центры, не иду в школы для детей сов, никому не предлагаю помощи. Я стала здоровой, но осталась сов, потому что родилась такой, и много лет сознательной жизни прожила такой.

— Да, ты не альтруистка.

— И не скрываю этого… но я знаю, что если в мою жизнь так или иначе войдет такой же, как я, - или ребенок, или друг, или родственник, или любимый, - я в стороне не останусь.

— Но ты даже не рыцарь, Майя, — мягко упрекнула Оливия, — я знаю, что у тебя в груди хрусталь.

— И ты расскажешь об этом?

Девушка наклонилась чуть-чуть вперед:

— Пока оно не явлено на свет, никто этого не докажет. А вытащить его может только охотник, так что берегись.

— Я знаю. А… отец написал о тебе в письме…

— Да, своевременное воспоминание. Год назад он тяжело заболел, смертельно. И так получилось, что он решил все равно бороться и попал в наш мир, а там наконец-то обратился ко мне. Я не стала его оруженосцем, и он не выиграл войны, болезнь его победила, но он раскаялся в содеянном. И ты прости.

— Я даже его не знала.

— Тем более. Помни только, что твоя, Майя, жизнь сов разрушила три судьбы. А в иных случаях жертв еще больше.

— Я запомню это.

Оливия оказала мне еще одну услугу: на троллейбусе я заехала далеко, почти к самому заводу за город, и денег на обратный путь у меня уже не было. Она перенесла меня домой, взяв за руку. Как бы ни было странно, но ладонь девушки была теплой, человеческой и самой реальной, - ничего зловещего или сверхъестественного я не почувствовала, и, возможно, не поверила бы ее рассказу, если бы не отсутствие отражения. Я оказалась дома через минуту после разговора в салоне, оруженосец растворилась в темноте перед подъездною дверью, а я посмотрела на часы.

Поздно.

Подняв голову на свои окна, увидела, что одно на кухне горит, значит, я опять заставила маму поволноваться. А последнее время благодаря большому перерыву в истории, жизнь для нее вошла в привычный ритм.

— Мам, извини, я опять задержалась…

Мне никто не ответил, и никто не вышел в прихожую. Разувшись, я осторожно открыла кухонную дверь и увидела, что мама сидит за обеденным столом над полной чашкой чая, оперев голову на руки. Она медленно подняла на меня глаза, в которых я не увидела ни злости, ни беспокойства, ни обиды. Только какую-то безысходность.

За все прошедшее время я не смогла избавиться от отчуждения новой семьи, я не могла, будучи Майей, начать испытывать родственные чувства, хотя старалась. Большей частью я избегала длительных разговоров, в выходные уходила из дома на весь день, и уж конечно, никогда не спрашивала “что с тобой?”. А сейчас что-то толкнулось внутри к этому одинокому и несчастливому взгляду.

— Мама, ты что? Случилось что?

Вся кухня была в порядке, и чашка не тронута, только вот не сидят так и не смотрят так, когда у человека все хорошо. Она ответила не сразу.

— Устала.

— И я еще, да? Спать тебе не даю…

— Я тебя люблю, дочка.

— И я тебя тоже, мам.

Снова пауза, пустое помешивание холодного чая, потом глубокий вздох:

— Я здесь сижу и думаю, - куда ушла моя жизнь? Молодость кончилась, больше ничего не будет. Второй раз замуж я не вышла, много детей, как мечтала, у меня тоже нет. И что остается? Постылая работа? Что у меня дальше? Ты спрашивала про отца, а ведь ты не знаешь истинной причины его ухода…

— Знаю. Все из-за меня. И жизнь твоя ушла на меня, ты этого только говорить не хочешь.

Мама прикрыла глаза ладонью, а пальцами помассировала веки, видимо, чтобы сдержать слезу. Но когда она руку отняла, жилка на виске и покрасневшие белки говорили, что это мало помогло.

— Мне сегодня знаешь, что сказали, — мама всхлипнула, — что я так хотела. Что я получила то, что хотела, что это моя вина и моя расплата за грехи… это наказание свыше… как можно было такое сказать?!

Я села рядом, придвинув стул, обняла ее за плечи.

— Это злые люди, мам. Они наслаждаются тем, что льют всякую дрянь людям в душу, они только этим и живут. Ты таких не слушай. Никто не знает, чего тебе стоило поднять меня на ноги, правда?

— Ты тоже не виновата… здесь никто не виноват, но почему все так получилось? Я истратила жизнь, так ничего не познав, ничего не увидев, не найдя личного счастья…

— Мам, нет… ты не истратила ее, ты поделилась. Со мной. И благодаря тебе я есть.

— Майечка, доченька, скажи, что я все сделала правильно.

— Конечно. А жизнь не кончается, поверь мне, ни в каком возрасте. Даже в одиннадцать лет.

— В одиннадцать лет?

— Да, я помню, что впервые подумала так, когда мне было столько.

Мы просидели на кухне до самого рассвета. Много о чем говорили, и об отце в том числе. Ничего особенного в их любви не было, но мама рассказывала про это с такой нежностью, что я невольно чувствовала ее боль от его предательства. Да, жизнь здесь, это не моя жизнь там, и здесь нет большой семьи, а есть только две табуретки, две тарелки, две чашки. Только мы с мамой.