Ксения Татьмянина – Не ходи в страну воспоминаний (страница 17)

— Обыкновенный, что за странный вопрос?

— Кто он?

— Мам, — теперь я улыбнулась так, чтобы не говорить вслух “не твое дело”.

Перемолвки, недомолвки, - вся беседа завязла на одном том, что я не желала разговаривать. Она ушла на работу.

Нет, не хотела я прямо сейчас рваться обратно к лазаретному саду, чтобы перескочить голубые прутья и вновь окунуться в родные просторы. Пусть мой милый мир не обижается, что сначала, еще на автобусной остановке я так уговаривала его начать говорить, а теперь затягиваю с очередным высказыванием. Мне нужно было расставить по полочкам все, что я еще могла контролировать. У меня было несколько пунктов, - письмо, комната, мама с какой-то тайной, и причина присутствия в этой истории Гарольда.

А от короля мысли вновь перескочили к прошлому разговору. Торчал он в моей голове, как противная заноза, имя которой “досада”. Или “разочарование”. Или “одиночество”. Или… да так много переплелось в чувстве, что я не могла найти наиболее точного и исчерпывающего определения. Так, чтобы сказать одним словом и все выразить.

Нас на поле больше никто не слышал. Как трудно мне далось произнести “За что?”. А в глазах моего короля не проскользнуло ни капли понимания, что это за слова. Окажись на его месте кто другой, главное, из моего же мира, и этот кто-то обязательно понял бы весь смысл. Как просыпаешься и засыпаешь с этим вопросом. Как заглядываешь близким в лицо, ища ответ. Как тебе задает этот вопрос твое собственное измученное недугом отражение, а сердце едва проворачивает двумя ударами “За” - “Что?”… Долгие годы искать. Думать, может, это расплата? Думать, в чем же вина? Вот понять бы только, за что мучаюсь, легче бы стало. А он, гад, не отпускает, просачивается через каждое недомогание, через каждый приступ, когда задыхаешься, когда все кости выкручивает, когда руки поднять не можешь, - за что?

Все решил мультик. Я убила этого тирана обычным мультфильмом.

Идет премиленький зайчонок с букетом цветов, поет песенку, радуется жизни. И вдруг встречает медвежонка. Дарит ему букет от широты своей душевной, а медведь, обалдевший от удивления, восклицает “А за что?”. Заключение потрясающее: “А просто так!”.

И рухнул тиран, от клинка подкошенный, тяжелый, как камень. Оторвал свои клыки от животворных душевных артерий. Перестал душить, выдавливая из горла горькие, едкие и вязкие слезы. Приблизительно такое же облегчение я испытала, когда поняла, что и виноватых в этом никого нет. Перестала бороться с великими призраками.

И Гарольд ничего этого не заметил. Он просто не знает смыла, значения… все равно, если я бы сказала: как дела? Или, - который час?

— Зря я пошла у тебя на поводу… зря согласилась дать тебе слово, — в пустой квартире это обращение к миру сов прозвучало очень печально, даже отразилось от стен, — все равно, этот шифрованный язык сможет понять только тот, кто бывал в этой шкуре. Зачем тебе повествовать о себе, когда ты заведомо знаешь, что никто тебя не поймет, за твоими же пределами? Вот и Гарольд. Абсолютный чужестранец, он вникает и расшифровывает исключительно свою жизнь, а тебя, мир сов, так познать и не сможет. Красивая фотография, да?

Город из окна сделал вид, что не слышит. Там жизнь очень потихоньку и очень сонно, текла своим чередом, и не посылала мне больше никаких знаков о следовании дальнейшим событиям. Это его и не касалось, а сов за оградой лазаретного сада меня не позвал, и за поток возмущений не наказывал. В конце концов, я, Майя, тоже одна из его метафор. Одна из инструментов выражения себя самого.

Дождавшись десяти часов, когда откроются магазины, я откопала в шкатулке на телевизоре, пару заначеных купюр и пошла в “Хозтовары”. Клей взяла самый крепкий, обои самые легкие. Кисть купила, валик, ведро. Две банки краски на всякий случай, и вернулась домой.

Я приготовилась биться с обстоятельствами, и вооружилась достойно, - переоделась в старый байковый халат, закрыла свои крашеные пряди косынкой и взялась за работу: комнату необходимо было привести в порядок. Так, чтобы глаз не засыхал, зацепившись взглядом за первую же бетонную щель. Потихоньку, и помаленьку, рулон за рулоном раскатывая на полу, на расстеленных газетах, я преображала это серое убожество в жилое помещение. Даже запах постепенно сменился. Вместо цементной пыли стало пахнуть мокрой бумагой, а после того, как покрасила оконные рамы в нежно-лазоревый цвет, еще и запах нитры. До ночи проветрится… вот теперь было пора и на службу. Куда зовет и к чему обязывает данная недавно присяга. На часах было половина четвертого.

Фигуру Гарольда, а никого другого на том месте и быть не могло, я заметила еще издали, едва перешла мостик через овраг. Он бросался в глаза своей неуместной элегантностью, стоя по колено в нестриженом газоне, в черных брюках, черном длинном пиджаке, напоминавшем скорее укороченный сюртук. Белоснежная сорочка, шейный платок темно-стального оттенка. Гладко выбритый, вкусно пахнущий, с небрежно уложенными волосами.

— Картинка, — выдохнула я, искренне залюбовавшись и встав рядом. Словно бы окунаешься в недоступный ранее мир роскоши и ухоженности, где вещи из таких материалов приятно носить, да и чувствуешь себя в таком наряде иначе. Я даже прицокнула языком: — а что за повод?

Перу возник ниоткуда, погладил себя по морщинистым щекам, а Гарольд, как вторя ему, потер свой чуть синеватый подбородок. Оба оглядывали меня.

— А ты разве не получила приглашения?

— Куда?

— На бал, — не своим голосом произнес страж.

Конечно, я была в своем любимом джинсовом сарафане и ботинках. Какая-то мелочь болталась у меня в боковом кармашке, я даже не взяла с собой сумки. Челку, может быть, не совсем отмыла от попавшей на нее оконной краски, и пахнет от меня клеем, а не духами… но я ведь собиралась, зная, куда иду.

— Это ты одет неподобающе, — заметила я Гарольду, — нечего на меня так смотреть, будто тебе нужно вести на прием к Первой Королеве свою нищую родственницу. Во что нас там оденут, еще неизвестно.

Гарольд состроил умильные глаза:

— Ты красавица. Мы будем замечательно смотреться где угодно.

Такие комплименты меня не тронули, меня захватило двумя мохнатыми лапами беспокойство за грядущее празднество. Бал, — это бал. В любом случае нечто нехорошее, которое потом, если его правильно увидеть, станет хорошим. Про себя я этот бал потом всегда называла “люди и монстры”. И только его величество не подозревал о том, что его ждет.

А Перу посмотрел на меня из травы такими говорящими глазами, что я поняла указ, - молчать до последнего.

— Покажи приглашение.

Гарольд нырнул ладонью во внутренний карман, и достал почти бархатную бумажную открыточку “Королю Гарольду”, где на обороте золотым теснением вилось “Приглашение на бал. В четыре вечера, во дворце”.

— Передал портье сегодня утром.

Я сглотнула неприязнь. Тошно мне стало от ожидания бала, где будет собрана братия наркологических клиник, подпольных клубов, номеров с двуспальными кроватями и бутылками крепких напитков. Они не люди сов, но из-за сущности Гарольда, который должен увидеть к какому войску принадлежит, он внесет поправку в свои законы и пустит их всех на свою территорию.

Станут ли эти монстры людьми, вот в чем вопрос.

— Тогда пошли, до начала всего пять минут.

— Вперед.

В этот раз забор не двинулся с места, я пролезла внутрь первая, оглянулась на зазевавшегося Гарольда, и отметила, до чего же меняет человека одежда: он, казалось, побоялся запачкать о прутья костюмчик. Еще вчера, весь беспечный и легкий, он сегодня принял внутрь каплю надменности, глоток самолюбования, стакан легкого азарта и изрядную порцию наглости. Отметив все это за несколько секунд его колебания в первом шаге через непроходимую ограду, я поймала себя на мысли, что на самом деле он во многом меня раздражает.

Кто знает, думала бы я по-другому, если бы все это было для меня, и внимание тратилось бы на меня тоже. И оделся бы так он ради того, чтобы произвести впечатление. На меня, конечно. Внутренне, я позлорадствовала, что вот-вот и мир сов переоденет его с головы до ног в свое одеяние. Хорош бы он был в королевской мантии…

— Что это с тобой? — Гарольд удивился, а я почувствовала:

Прежде появлялась только шпага. И клинок кинжала на плечевой перевязи. А тут вдруг полная амуниция.

Нагрудный щиток из метала сошелся краями с задним панцирем, скрипнули кожаными ремешками крепления и затянулись со всей силы. Наколенники, налокотники, панцири на плечах, штаны с сапогами и перчатки, - вмиг облепили меня, как муху липкая лента, и не выпускали. Шлема только не было и забрало не опустить, приходилось краснеть от неловкости под озорным теплым ветерком, который ворошил мне слишком легкие волосы. Неловкости оттого, что так я уж окончательно не принцесса, даже за Золушку не сгожусь. У рыцарей нет, и не будет желания нравиться, — а я рыцарь. Мне мой воротник настолько выпрямил шею, что я стала выше ростом. И старше. Это тоже закон, - одеваешь форму и вспоминаешь все, даже то, что забыл о себе самом.

— Потрясающе.

— Рада знакомству, ваше величество, — я мотнула головой, стряхивая остатки никчемного смущения. Так смущается военный, доставая из шкафа китель с орденами и одевая его публично. А чего смущаться, гордиться нужно. — Теперь ты знаешь, как выглядят рыцари мира сов.