Ксения Татьмянина – Не ходи в страну воспоминаний (страница 16)

— Рада приветствовать вас, всадники, — гулко зазвучал голос оруженосца над всеми, и за ее изящным реверансом последовал очередной удар магического штандарта.

Еще не замолкло эхо в стенах, как раздался скрежет спиц и скрип кожаных кресел, обращающихся в седла под хребтами механических коней. Совершенные и послушные животные, как живые, вдохнули и выдохнули воздух, раздув тонкие ребра на шарнирах, как один, цокнули копытом в ответном приветствии. И всадники их выросли над остальными, одетые в доспехи. Даже те, кто прежде не мог побороть путы скрученной в теле пружины, были выпрямлены с помощью паутины сцепляющих ремешков на облачении.

— Рада приветствовать вас, воины тьмы,— четвертый удар жезла. Поклон.

Несколько фигур шелестящим течением укутались в коконы темных плащей, а когда они распустились, как крылья летучих мышей, оказались одеты во все черное, и черные повязки были у каждого на глазах.

— Приветствую и вас, воины тишины.

Еще часть непреображенных гостей поклонилась звуку удара, прислушавшись всем телом к вибрации пола, нежели к недоступному звуку. Кроткие, завернутые, как и прежние, в свои костюмы из тонких тканей. Казалось, они совсем не были защищены, и каждое их движение не производило ни звука.

— И вас, воины масок.

Отрешенные, неприкаянные, непонимающие и потерявшиеся в лабиринтах собственного разума, оторвали от груди возникшие маски веселых и грустных гримас, и надели на лица…

Георг видел все, толпа стала проницаемой для любых взглядов, и он видел, как с каждым одинаковым приветствием Оливии всякий, лишенный хоть малейших возможностей, обращался к мальчишке тем образом, которым одаривал мир сов. Кровеносные стебли гемодиализа, сахарные тростники инсулина, тонкий бамбук протезов, безголосые птицы дактиля, слепые змеи брайля… с оружием, без оружия, одинокие и с оруженосцами за спиной, маленькие и почти взрослые, явные и скрытые, как сам Георг. Оливия называла их всех, - когорты воинов, всех, до последнего, пока не осталось в зале ни одного человека в своем реальном облике для обычного мира.

— Где бы ты ни был, — оруженосец повернулась к своему воину, — в какой бы точке мира ни находился, ты никогда не окажешься один среди чужих. Вы одной крови, одного духа, одной Родины. Вы жители одной страны, на каких бы языках не разговаривали, на каких бы континентах ни жили. Почувствуй это, малыш, всеми жилами почувствуй…

Георг почувствовал. Его отпустила боязнь смотреть на каждого, кто пришел на праздник. Он один из них, он с ними. Они на одной войне, под одним знаменем, проходят схожие пути, - погибают, живут, сражаются дальше, - дети, нашедшие в себе силы искать дорогу к счастью, даже если судьба проиграна навсегда.

— Я не один, — мальчишка прошептал только губами, одновременно испытывая жуткую горечь того, что их на земле слишком много.

Так не должно быть, это не справедливо.

— Я не один… я с вами вместе. А вы со мной.

— Аврора, наш маленький колокольчик, — попросила Оливия, — спой свою песню еще раз. Спой ее для гостей и для Георга.

Девочка вспорхнула. По-настоящему вспорхнула с места и, словно фея, поднялась над головами, застыв в центре в воздухе с приподнятыми руками, как балерина, замеревшая на миг в танце, - на пальчиках, на одной ножке, с высоко поднятой головой. Ему и прежде казалось, что ее голос прекрасен, но сейчас, когда он полился живым источником, без проводников и лживых колонок, он впал в священное оцепенение. И музыка была живой, доносящейся от разных детей, - звуки струн и дыхания, повторялись эхом в стенах залы и переплетались с голосом девочки в медленную песню:

— Я в высокой траве на зеленом лугу

Вижу в небе далекую стаю, -

Я и бьюсь, и кричу, а взлететь не могу,

Меня путы силков не пускают.

Но бывает и так,

Когда тучи и мрак,

Птица счастья спускается с неба

И с собою в полет

Из силков заберет,

Как бы сильно запутан ты не был.

Словно солнышко в ненастье

Пасмурного дня, -

Тянем крылья к птице счастья:

“Выбери меня!”…

И снова тихие слова после пронзительного всплеска, про подрезанные крылья, про выстрел охотника, и каждый раз “когда тучи и мрак” прилетала птица счастья. И повторяя припев, Аврора вновь и вновь почти выкрикивала последнюю просьбу, а потом ее голос стал умирать и она уже не пела, а говорила, шепотом и беззвучно, но по губам каждый раз читалось почти молитвенное: выбери меня…

Вдруг, толпа заволновалась. Аврора испуганно повернулась к закрытым дверям и в следующий миг, хлопнув в ладоши, исчезла. Будто грядет нечто страшное, так всколыхнулась толпа. Георг заозирался, а воины, кто, тоже хлопнув в ладоши, кто, крутанувшись волчком, исчезали прямо на месте. Многие ушли в тень, растворились в свете свечей, и осталось всего несколько фигурок посреди огромной залы, в ожидании смотрящих на двери.

— Что там?! — воскликнул он.

— Незваные гости, — вызывающе ответила оруженосец и сделала несколько шагов на встречу еще не непоявившимся виновникам переполоха.

Створка скрипнула, все распахнулось, и вышедший их темного коридора Перу поклонился. Потом выпрямил свою короткую спину и очень громким, но скрипучим голосом, произнес:

— Его величество король Гарольд!

IV

Вида своих стен я больше не могла выносить.

Мне не нужно было сегодня на работу, смена была через день, но я, не зная этого, проснулась на чуткий слух будильника в соседней комнате и поднялась в шесть утра вместе с мамой. Пока она была в ванной, я приготовила нам бутерброды, заварила свежий чай, и открыла окно пошире, чтобы пустить в квартиру весну. Рассвет в городе это нечто особенное, - все в розовых отсветах, в огромных лиловых тенях зданий и деревьев, с первыми гулами пустых улиц, гудением электропроводов, воробьиным чириканьем и шарканьем извечной дворницкой метлы. Еще в это время в наполовину спящее утро врывался с грохотом мусоровоз, пылил, загаживал все выхлопными газами, пока работал, примешивал к этому запах раскуроченных мусорных бочков и скрывался.

И в эти маленькие минуты ожидания я вспоминала свой последний разговор с Гарольдом. И вся беда была в том, что после тех самых последних слов дальнейшего разговора не случилось. Потому что это были всего лишь слова?

Чай заварился. Я налила себе в чашку немного терпкой и по цвету и по вкусу заварки, добавила чуть остывшего кипятка, так, чтобы можно было пить, и снова встала у подоконника, слушая чириканье воробьев и говор бабушек-жаворонков, что выползают на свои излюбленные истертые скамейки, как только восходит солнце.

Перу мне законы не пишет… мне нужно все обдумать, а мир сов уже решит, - превратить это в краткое беспамятство или в совсем коротенькое “Майя выпила чашку чая”. Мир сов здесь хозяин, и я раньше думала, что могу его поступки предугадать, а не предугадать, так хотя бы понять его уже совершенные действия. Во-первых, он жестоко со мной поступил, отодвинув от главного пути на задний план. Это значит, что никаких нежных и трепетных чувств мне не выпадет. А я, признаться, была уверенна, что как бы история не называлась, пусть она даже об ограниченных возможностях, место для особенного случая в ней всегда найдется. Во-вторых, он приплел сюда Гарольда. И не просто Гарольда, а в очень истинной его роли, - таланта с темным и несказочным прошлым. И именно из-за короля для меня в мире сов все идет наперекосяк, — я ни в чем не могу разобраться.

— Во сколько тебя сегодня ждать?

Я вздрогнула.

— Ты который день подряд появляешься дома ночью,— мама явно была не в духе после моего вчерашнего возвращения.

Последняя наша перемолвка немного напоминала ссору, но я почему-то была убеждена, что это несерьезно. Я пришла за полночь. С кладбища мне больше никуда не хотелось идти, кроме как домой, даже в свою комнату, и Гарольду ничего не оставалось делать, как согласиться повернуть назад.

— Я могу снова уйти, мам. У меня дела.

— Ночью?

Я пожала плечами.

— Ты с кем-то начала встречаться?

— Да, но это деловые встречи, а не то, что ты подразумеваешь под этим.

Меня одарили недоверчивой улыбкой:

— А днем их назначать нельзя? Что это за дело, из-за которого нельзя прийти домой раньше часу или двух?

— Ничего криминального, уверяю. Давай лучше позавтракаем.

Мама села на свое место. Чашка, которую она выкинула вчера, вернулась из ведра отмытой до перворожденной фаянсовой белизны.

— Может, расскажешь?

— Не могу.

— Матери не можешь рассказать?

— А ты мне все рассказываешь?

Мы опять начинали ссориться. После двух перекрестных вопросов помолчали, но недолго:

— А что мне прикажешь делать? Я не сплю, волнуюсь, что с тобой могло случиться, а потом, когда ты соизволишь прийти, ничего не объясняя, мне остается спать часа четыре. Мне всегда вставать в шесть, если ты помнишь.

— Зря переживаешь, со мной в городе ничего не произойдет. И меня провожают до подъезда, — я соврала.

— Кто?

— Мужчина.

— Какой?