Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 45)

Уже на улице, идя к остановке монорельса, я думала о том, как странно иногда совпадают в своих мотивах вызовы к людям и все то, то происходит в жизни у нас, пограничников. Почти сказка. Юрген, как настоящий принц, снял поцелуем проклятие злой матери, и незнакомая Вивьен не похоронит себя в четырех стенах в одиночестве. Я удержала сестру от циничной продажи собственного тела, качнув обратно к чувству собственного достоинства и шанса найти любовь, а не выгоду. И этот случай — Ани.

А где мои тринадцать? Где потерялась моя ранняя юность? Дедушка уже болел, а потом умер, и больше никто не звал меня эльфом и не говорил о красоте. Ни мама, ни папа, не подмечали ни моих перемен, ни моих сомнений и переживаний. Даже утрату близкого родственника все восприняли с облегчением, не разделив горя со мной. Где влюбчивость и легкость? Зов пограничника, волонтерская служба, раздумья о том — как доучиться и заработать на курсы, чтобы хоть чем-то смочь себя обеспечивать во взрослой жизни. Так сильно забегалась, что не обращала внимания ни на кого, а едва передохнула от гонки, как увлеклась Петером? Семью хотела, любви хотела, близкого человека, отдельной, самостоятельной жизни! Тихой гавани. Детей. Счастья. Любой ценой, закрывая глаза на тревогу, терпя все, что выпадает, смиряясь и надеясь — дальше будет лучше, переживем! А оказывается, любовь, это не борьба. И не жертвы, с терпением сквозь зубы и проглатыванием маленьких, едва заметных, унижений и злости.

Любовь… Сегодня утром мы оба застряли в прихожей. Молнию в сапоге заело, а я уже договорилась с Катариной, что помогу ей с покупками, и расстроилась — опоздаю. Еще хуже — останусь дома потому, что другой обуви нет, а единственная вышла из строя. Юрген усадил меня на лавку, присел на корточки рядом, и ковырялся в замке кончиком ножа, старательно поправляя зубчики.

— Ирис, обувь у тебя на последнем издыхании. Пойдем сегодня в магазин, купим зимние берцы. Не бойся, нога легко будет смотреться, есть тонкие, женские модели. Щиколотка там мягкая, но крепкая, подошва рифлёная. Не поскользнёшься, ногу не подвернешь. Сапоги же можно новые?

Поднимает на меня свои карие глаза, смотрит с надеждой. Во всем видно — как ему хочется позаботится. Если позволю, если скажу, что да, — могу, приму, поменяю.

— Спасибо, Юр.

Юрген справляется с молнией, застегивая замок, но не отпускает ноги сразу. Нахально обнимает бедра прямо под юбкой, мягко бодает головой в живот:

— Попалась, мотылек. Только не перемерзни. Ветер поднимется, не торчите с Катариной на остановках, катайтесь на такси. Обещаешь? Договорились?

— Договорились.

Любовь — это когда легко. Когда просто. Когда я — ему, а он — мне. Все, что можем дать. И близость — она иная, когда любишь по настоящему, а не принимаешь за нее суррогат. Разница почувствовалась не вчера, хоть вчера и получилось что-то безумное.

Невольно вдохнула и выдохнула поглубже. Помню, как в одно утро я ходила и краснела от воспоминаний о Юргене и его признаниях. Не оставляло и будоражило услышанное. Совсем недавно — едва сдержалась от его страсти, откровенно телесной, и слов любви там было гораздо меньше, чем ее тактильных проявлений. Сейчас не понимаю себя же — зачем терпела? В чем находила причину и смысл?

А вчера потеряла голову сама. Ни о чем не думала — призналась, не призналась, могу не могу, на что имею права, а на что нет… умереть, как хотелось его всего. Я была жадная — «мой», «мне», и упивалась в открытую. На все плевать.

Опять вдохнула и выдохнула. Память дарила легкое возбуждение, и снова чуть учащала пульс, меняла глубину дыхания. А вспоминать — тоже нравилось. Каждый раз чуть пьянела, звенела и покрывалась мурашками.

Новый сбой

Катарина на опоздание не сердилась, — все поняла и про обувь, и про вызов. Житейское дело. Сама оббежала второй этаж магазина с отделами аксессуаров, подбирая новую сумочку под те сапожки, что купила недавно.

— И зачем тебя позвала? Ни дельного совета не дашь, ни глазами хорошее не выцепишь. С тобой даже стыдно на улице рядом идти, все, что красивое — только мои подарки.

— Какая ты сегодня милая и добрая, Катарина.

— Пойдем сапожки тебе поищем?

Я отрицательно мотнула головой:

— Сапожки мне сегодня Юрген купить обещал, вечером в какой-то спец магазин поедем.

— Тогда пальто?

— Покупать, не уверена, а посмотреть можно.

Девушка с удовольствием перебирала вешалки и наряжала в разные модели. Даже стало казаться, что она играет со мной, как с куклой, подбирая наряды, и все время болтая о том, что стройнит, что полнит, где какая линия, какой цвет идет к волосам, а какой к глазам. Ее высказывания о моем вкусе могли показаться грубыми, но я чувствовала — подкалывает не зло, а стараясь быть максимально полезной. И делает это неумело и грубо — кто еще научит такую серую мышь быть красивой?

— Ты поправилась. Твой старый половик, который ты таскаешь и называешь верхней одеждой, тугой на пуговицах. Без свитера было бы нормально, но в ноябре околеешь. Так, только без обид!

— На что?

— Я не сказала, что ты толстая, я сказала, что ты поправилась. Но это хорошо, а то совсем кости… — стушевалась, стала резко одергивать воротник возвращая пальто на вешалку. — Я тоже, помню, килограмм десять потеряла, пока в больничке валялась. Есть ничего не могла. Потом потихоньку-потихоньку…

— А как ты вообще — потом, Катарина?

— Помнишь, Юрген про Пилигрим ляпнул? Это психушка. Не, ну, не так чтобы на все сто — реабилитационный центр. Я там восстанавливалась и пряталась, пока следствие шло, и пока всех из банды не задержали и не привлекли.

— Роберт устроил?

Она кивнула.

— А через год меня староста нашел, и объяснил, что во мне способности пограничника просыпаются. А я думала и нервничала, с чего зажившая рана так странно тянуть начала? Мля… ты ведь все равно ничего не купишь? Чего я тут бьюсь? Пошли кофе попьем!

Ничего, смогла высидеть и в кофейне. На четвертом этаже этого же здания — небольшая огороженная зона со столиками и разделительными секциями. Можно было устроиться, как в ячейке, без лишних зрителей и ушей, поговорить, посмотреть в окно на город. Не шумно. Не празднично. Мелодия на фоне приятная и успокаивающая. В этот раз я заказала себе напиток, внимательно просмотрев меню, а в нагрузку — пирожные.

Время легко ушло. Хотелось смеяться на возмущения Катарины о несправедливости мироустройства, которые она начала вдруг выдавать после чашки горячего шоколада. Когда вышли на улицу, с планами погулять по городу просто так, я с удивлением увидела — девушка сунула руку в кармашек, но достала оттуда не привычный испаритель, а маленький мандарин.

— Будешь?

— Нет, спасибо. А где твой «пш-ш-ш»?

— Дома забыла. В какую сторону двинемся?

Прогуляли мы всего минут двадцать. Катарина словила вызов, и пока мы обе бежали до хода, договорились, что на сегодня хватит — встретимся на неделе, на дневном дежурстве. Я проводила ее, увидела ловкий прыжок в дверь пустого киоска и обрадовалась, — как же хорошо, что существует в этом мире такое волшебство, как пограничная служба, и люди будут становиться счастливее. Совершать свои маленькие ошибки, избегнув какой-то большой, на грани которой стояли секунду назад.

«Уехал к родителям, там небольшая помощь нужна. Юрген».

Я еще не села в вагон, чтобы ехать домой, поэтому отошла в сторону от дороги, где потише, и перезвонила ему:

— Я знаю, что ты Юрген, Юрген.

Он засмеялся:

— Забываюсь, привычка. Не стал звонить, боялся отвлечь.

— Я уже не с Катриной, наболтались, находились.

— Может, со мной? Я в пути, перехвачу тебя где-нибудь и к родителям?

— Нет, не сегодня. Я лучше дома подожду, или встретимся у магазина, как освободишься.

— Хорошо.

— Юрка… я хотела услышать твой голос.

Довольное растянутое «м-м-м», и поняла по тону, что он улыбается:

— Взаимно, счастье мое.

В какой момент я стала воспринимать квартирую Юргена как и свой дом? Не помнила. Не было яркого перехода, после которого это осознание пришло. А вещи? Вторая подушка, зимнее одеяло, синее домашнее платье из которого я вылезала только по необходимости стирки. Единственный «мой» предмет — маленький красный чайник превратился в декоративное украшение кухни, напоминая о старом доме, где все осталось ненужным. Ничего не захотелось перевезти сюда. Юрген готов был менять свою берлогу под мои вкусы и нужды, пригласив жить к себе, но это и не потребовалось.

Я перешагнула порог, осторожно сняла обувь, чтобы только молнию заново не заело, скинула верхнюю одежду и прошла в середину комнаты. Легкое дежавю первых дней здесь. А теперь — дом. Еще удивительно, что при всех моих переживаниях и сомнениях, ни разу не возникало чувства вины за оголтелое нахлебничество. Тут все — Юргена, покупал все тоже он, мои редкие траты на еду и личный проезд, не в счет. Он отдал мне номер счета в свободное распоряжение и ни разу даже не заикнулся о том, что мне пора бы искать работу.

Горько усмехнувшись, я вспомнила про Петера, для которого так важен был равный финансовый вклад, и который эту вину за «женскую выгоду в отношениях» заставлял чувствовать все последние месяцы. Даже когда ходила глубоко в положении и работать не могла. А Юрген? Он и не задумывается об этом. И только поэтому я ни разу не почувствовала себя кем-то вроде содержанки.