Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 22)

— Лучше и быть не может, Юр. Вот как получается, так и идеально. И догадываться не нужно — не смогла зайти в кафе, так и сказала. Ты же взаимно скажешь мне, если вдруг, что тебе по душе, а что нет?

— Скажу.

— Юр… а можно спросить? О личном.

— Конечно.

— Где у тебя импульс откликается?

Юрген удивленно приподнял брови. Не совсем об этом ожидал вопрос, и судя по общему выражению лица, не думал, что это может быть неизвестно.

— Разве не у всех?..

— Покажи где.

Он приложил ладонь к левой стороне груди:

— От сердца, откуда же еще? Это же вызов.

— Никогда ни с кем не говорил, не обсуждал, не слышал — как у других?

— Трудно представить, что можно взять и начать выяснять, откуда у людей идет желание, или жажда, или… не знаю. Одновременно интимное и простое, как физиология.

— А у меня в солнечном сплетении. Староста говорит, что у всех прочих, насколько знает, — здесь.

Чуть задев кромку футболки, я положила пальцы на яремную ямку у Юргена, и опять ощутил разницу температур.

— Я ледяная или ты аномальный?

— Я аномальный. С рождения вечные тридцать семь и два, редко, но так бывает. Хочешь сказать, что мы выбились из общего ряда пограничников? Все, кто на сбои вылетел — тоже?

— Катарину еще не спрашивала. А Германа как раз собираюсь спросить об этом же.

— Лучше я сам спрошу. Мы вроде как друзья, а тебя он не знает…

Руку он так сразу не отпустил, прижал своей, ловя и задерживая тот момент, что я к нему прикоснулась. Да, вслух не спросишь у человека, откуда идет желание или жажда… а почувствовать можно. Юрген ни слова об этом не произнес, а глубина дыхания изменилась. И меня задела. Что-то значимое было в том, что я первая взяла и тронула его таким чувственным жестом — кончиками пальцев к шее. Не на себе показала, а на его теле.

По инерции разговор еще ушел на несколько фраз, а после Юрген взял и поцеловал меня.

Катарина

— Все еще нездоровится?

— Нет, почему вы так решили?

— Румянец у тебя, Ирис, прямо лихорадкой горит. Не температуришь?

Староста позволил себе проявить заботу, приложил ладонь ко лбу, помычал, опять предложил чай с медом или настойки.

— Душно немного.

— Душно? Сейчас форточку приоткрою.

Не в воздухе было дело, а в том, что я никак не могла вырваться мыслями из вчерашнего вечера. Позднего вечера.

Не любила я Юргена, не сходила по нему с ума. Нравился, был приятен и привлекателен, только-только разбудил притяжение. Далеко до страсти, далеко даже до полного телесного отклика на его ласку, и он меня нечуткостью не попрекал. Не зацикливался на том, чтобы услышать от меня хоть один лишний стон и не добивался всеми правдами и неправдами более сильного объятия. Юрген никак не показывал, что ему хочется равных чувств. Если бы он только знал, насколько правильно поступал! Давал свободу испытывать то, что испытываю — сколько могу, не заставлял притворяться, не обижался и не разочаровывался.

Господи, но как же мне было стыдно за другое! Юрген и себе разрешал не врать в том, что чувствует. Он говорил, что хотел, касался где хотел, в любви признавался, — никакой осторожности. В постели страха спугнуть меня, как дикого зверя, не существовало. Юрген был ласков, но вместе с тем так откровенен, что я не могла избавиться от смущения даже сейчас — когда наступил другой день. Сердце кидало в трепет от осознания — вот, как он меня любит, вот, сколько я могу подарить наслаждения мужчине, даже такая. И было стыдно за свою жажду — слушать. «Мало! Еще! Говори!» — у меня сердце об этом вопило и чаще билось не от поцелуя в губы, а от услышанного «любимая», «милая», «мой мотылек». И в мыслях не отпускало, жгло душу присвоенным счастьем.

У старосты я договорилась встретиться с Катариной — ей здесь нужно было листки сдать, и она с утра прислала четыре сообщения подряд: «Куда пропала?», «Где задания?», «Мне уже некуда себя деть!», «Еще болеешь?», и я в ответ отзвонилась.

Хозяин дома разговорами не отвлекал, обсуждал что-то с супругой по домашним делам. Силой воли я заставила голову переключиться на другое. Сидела на кухне старосты, тянула чай с душицей и начинала беспокоиться, поглядывая на время — где эта Катарина, и почему она опаздывает уже на двадцать минут?

Девушка появилась шумно, листы сдала быстро, от чая отказалась, но из вежливости посидела десять минут, — и чтобы я свою чашку допила, и чтобы не обидеть хозяина дома игнорированием.

— Что у тебя, Конфетка? Подгорает, так хочу что-нибудь сделать! Куда бежим?

Она не удержалась от горячего шепота, едва староста отлучился с кухни на минуту.

— Вопрос у меня к тебе.

— Какой?

— Личный.

— Мля… — Катарина аж откинулась на спинку стула, болезненно оскалившись. — Вот же Прынц урод. Или ты ему причинное место крутила, пока он не рассказал про меня все, что знает?

Тут уже я скривилась:

— Фу, нет. Меня твои тайны не волнуют. Кроме одной.

— Ну?

— Импульс у тебя где?

— Да, подруга, да ты прямо в трусы за самым лакомым лезешь.

— Давай по-другому. Большинство пограничников вызов в яремной ямке славливают. Из нас четверых, кто на сбои попал, отличия у двоих точно — у меня и у Юргена. Не хочешь посвящать в детали, подтверди, что не как у всех.

— А Герман?

— Еще не выяснила.

— А если да, то что это значит?

Серьезная Катарина мне нравилась больше. Ее лицо менялось, как маска в древнем театре, и можно было подумать, что их две — глупышка и вертихвостка, и та, что спасает людей от грани.

— Я еще не знаю. Август не выходит на связь, а все вопросы к нему. Пока только собираю информацию.

— Давай подосвиднькаемся с нашим папочкой, и на улице поговорим.

Мы ушли, и по пути до остановки Катарина призналась:

— В животе, справа. Место примерное, где печень близко, я там даже татушку сделала — маленькую пчелку. У меня сигнал как зуммер, жужжание. Приятное и тревожное одновременно. Срываешься, бежишь, знаешь, что сейчас увидишь чужую жизнь в одном из самых острых моментов. И — хоп! Что-то делаешь или что-то говоришь…

Она нарисовала в воздухе контрскольжение двух ладоней, будто два самолета едва разминулись по траектории.

— Ты сейчас куда?

— Никуда. Планов нет.

— Тогда пошли со мной по магазинам? Ты, кстати, не долечилась что ли? Розовая, как клубничный леденец…

Мне свитер нужен и я согласилась «по магазинам» без споров. Плохо только, что девушка выбирала торговые центры для прогулок, людные и шумные. Внутри я спасовала немного, пожалела о согласии. Старалась зайти в первый попавшийся отдел и взять любое, на что рука ляжет. А для нее покупки — отдельное развлечение, и упускать ни одной детали девушка не хотела.

— Какой блеклый свитер, Ирис, и большой по размеру. Не дури! — Отобрала, стала перебирать вешалки. — Если вкуса нет, не лезь. Мне доверься.

— Не буду я мерить. Видно же, что влезу.

— Не умеешь ты жизни радоваться, моль… От кого сообщение?

— От Роберта Тамма.

Как раз в этот момент аномофон дал сигнал и я отвлеклась на экран. Вопрос бесцеремонный, но я не стала делать замечание, а ответила просто. Он прислал фотографии, которые я просила.

— Ммм… Викинг, как есть! Спроси его — женат он или нет в конце концов? Если свободен, так я счастья попытаю.

После этой фразы девушка внезапно оставила вешалки и настороженно посмотрела в глаза. Улыбнулась поджатыми губами, покраснела и шепнула: