Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 21)

— Давно приехала?

— Нет.

Мы пошли по скверу, и он по инерции с минуту держал скорость, как будто еще торопился и делал широкий шаг. Я взяла его под руку, и прогулка стала прогулкой.

— Заглянул в группу, пока ехал, — пограничники начали робко высказываться, что паника того не стоит. Отписываются по вызовам — ни одного нового сбоя, а мы преувеличиваем опасность. По первым дням всколыхнулись все, а теперь отсеиваются и отсеиваются. Помогать будет мало, действовать — еще меньше. А если дальше не случится аномального, то и все сойдет на нет. И не вспомнят ни о ком.

— Я тоже прочитала. Кто-то из северных прокомментировал, что никто не застрахован от беды, даже переходя дорогу.

— Так и останемся маленькой командой. Кстати, ты Катарину подцепила в помощницы?

— Она сама подцепилась. И ей явно деньги нужны, я скидываю часть оплаты Августа ей на счет. А ты… Ты поможешь мне с Германом связаться?

— Тебе его номер нужен или увидеться?

— Номер. Если он сможет ответить на вопрос по связи, то видеться не обязательно.

Разговор пошел о деле. Что еще было между нами общего, что мы могли обсудить, увидевшись вечером? Я не могла рассказать ему — как прошел день, потому что часть скучная — сдала старосте листы, часть секретная — Август просил не говорить о случае с Никой, и я не могла упомянуть, что заходила в полицию.

Тема пограничных дел спасла и от другого — свидания. Мы ведь спали вместе. Можно уже сказать — и жили вместе. А я ощущала легкое волнение от встречи, словно между нами и не было ничего, и я о его чувствах даже не догадываюсь. Юрген не поцеловал меня ни в щеку, ни в губы, как подошел, — в нем снова проявлялась подкупающая предусмотрительность. Деликатность мужчины, который не лезет к девушке на первом их свидании с поцелуями и объятиями. Вот так вот странно — была дистанция, игра в едва знакомых, которым еще далеко до близости, и в тоже время — мы вместе.

— Юр, а ты… ты кем работаешь?

— Я медбрат в городской больнице.

— По стопам семьи?

— Да, родители у меня оба врачи. Мать, правда, уже давно с бумагами больше работает, а отец действующий хирург. Я с детства нахватался начальных знаний, проникся духом, но быть врачом не захотел. Выбрал свое, хоть и смежное.

— Ты один у них?

— Один, братьев и сестер нет.

Я посмотрела на него, немного поколебавшись с другим вопросом:

— А почему ты в пограничниках? Благополучный же, как ни посмотри… или это из-за сердца?

Юрген не показался задетым, и никакая тень на лицо не набежала. Наоборот:

— Сейчас я здоров. Родился с пороком, ждали шанса, что в подростковом возрасте, когда бурный рост и перестройка организма пойдет, дырка в перегородке сама затянется. А она расширилась. В двенадцать лет лег на операцию, заштопали, и с тех пор все нормально. Я в пограничники из-за друга попал. Как раз в клинике в то время с одним пацаном в палате лежали, сдружились. Хороший был человек, настоящий, за жизнь. Только болячек у него больше было, не все операбельны, и он умер через пять лет. Семнадцать не успело исполниться. Лучшего друга потерял. Вот и проснулась чуйка на границу, стал тем, кто есть сейчас.

— Как его звали?

— Бэзил. Васька, если по-настоящему.

Юноша, умерший несколько лет назад, которого я не знала, вдруг всколыхнул общую печаль и присоединился к призракам моего дедушки и сына. Из-за имени. Я замолчала, не спрашивая и не выражая сочувствия на словах, но ощущая его. Юрген подал голос:

— Ты весь день на ногах? Пойдем до кафе.

— Пойдем.

Не все сразу. Перемены уже случились, но сесть за столик не смогла. По той же причине, что и прежде — не ушла дальше порога, почувствовав тяжесть от общей атмосферы помещения, где не было места мне. Рано веселиться. Рано слушать музыку и чужой смех людей за соседними столиками. Юрген обернулся, едва потерял мягкий прицеп моей руки, а я виновато замотала головой. Шепнула:

— Давай лучше ты возьмешь что-нибудь, а я на улице подожду. И еще погуляем.

— Хорошо. Что ты хочешь?

— Все равно.

Через несколько минут он сбежал со ступеней кафе с двумя бумажными пакетами:

— Выберем самую удаленную лавочку в сквере и посидим там. Я кофе в термос попросил налить, — он чуть развернулся, движением обозначая, что тот в рюкзаке, — а на перекус сладкого набрал… Идем?

Юрген тоже испытывал, как и я, едва уловимые, но робость и волнение первого свидания. Говорили о деле, поговорили о личном. Вчера он в любви признавался, не удерживая ни ласковых слов, ни чувств… а все равно сегодня, в эти минуты, я взаимно видела в нем звонкую наивную радость. Сама ее касание на себе ощущала. Увиделись. Гуляем. Сидим бок о бок и по очереди пьем кофе из термоса в прикуску к пирожному. У него бисквитное, а я выбрала ореховый эклер.

Обед давно исчез, пустой желудок начал урчать, но я сидела и делала вид, что это не у меня, и я ничего не слышу. Горячий напиток приходилось тянуть по чуть-чуть, чтобы не обжечь язык и небо. Пакеты стояли на коленях, и свой набор растаял быстрее, чем у Юргена.

— Наелась, спасибо, — отказалась от его еще не тронутых суфле и отмахнулась от термоса. — Я все.

— Ты не мерзнешь? Я зануда, но ты не слишком тепло одета, еще и без шарфа. Сегодня погода терпит, но завтра может быть уже слишком холодно…

— Только не покупай мне одежду, пожалуйста.

— Не буду.

У меня не было упрека, а у него не слышалось обиды. Мне захотелось объяснить причину, и я продолжила:

— Не могу я пока поменять пальто. Честно пробовала померить другое, и чуть не взвыла. Накупила сегодня нового по мелочи и про запас, а эту одежду не могу. Шкура, а не пальто, так сразу не скинуть. Не хочу.

— А свитер под него? — Юрген понял меня, и не иронизировал. — Ты сильно похудела, тебе под низ можно надеть толстое и теплое, застегнешься свободно.

— Как вариант.

Прикосновение

Возвращались домой в девятом часу, пешком. По пути зашли в продуктовый, где Юрген дважды пытался выспросить — что я хочу на ужин, но я раз пожала плечами, второй, и он отстал. Набрал в рюкзак еды и поднялись домой. Впервые пришли вместе.

— А куда можно пока вещи сложить?

Разувшись и скинув верхнее в прихожей, я застряла посреди комнаты, а Юрген закрутился — включая свет, закидывая на кухонный стул рюкзак, выдвигая пару верхних ящиков комода. Пустые, если не считать сложенного синего платья.

— Пока так, а позже расширимся, как решишь, что хочешь сюда из мебели.

— А почему ты меня тогда в свое переодел? А не в это?

— Не знаю. Ближе, наверное.

Я разложила обновки, взяла платье и переоделась в комнате, а не в ванной. Вместо тапок для тепла надела шерстяные гольфы, закатав их до середины икры. Юрген уличное скинул тоже без стеснения, сменил на легкие штаны и футболку. В квартире отопление хорошее, грело достаточно.

— Ты не туда?

Он кивнул головой в сторону моего кресла в закутке, когда увидел, что я подвинула стул и села рядом за кухонную стойку.

— Сейчас нет. Ты меня от большой комнаты отгораживаешь, да и в целом — привыкаю немного. Но не разбирай пока, я, если тебя нет, там лучше сидеть буду.

— И не собирался.

Из всего на столе, выбрала хлеб и молоко. Булка небольшая, хрустящая, только из пекарни, — не стала нарезать, а так и кусала, уверенная, что съем всю. Молоко из пол-литровой бутылочки пила из горлышка. Было вкусно. Даже лучше, чем сладкие пирожные. К такому ужину приплелась и память о том, как в детстве с дедушкой ходили в магазин и он всегда брал мне черный хлеб и ряженку. Сам считал, что прием пищи должен проходить в одно и тоже время, как положено — за столом, и полноценная еда, а не кусочничество. Но мне позволял. Открывал картонный пакет, разворачивал бумагу с хлебом, и ворчал по-доброму, когда я от жадности и вкуса набивала полный рот и раздувала щеки: «Да, ты хомяк, а не эльф! Безобразница маленькая!».

Юрген заварил чай себе в кружку и в вымытый термос, собрал бутербродов на завтра, приготовив так, чтобы утром закинуть в рюкзак и бежать. Вернулся на свое место и закрутил в руках новую банку растворимого кофе.

— О чем задумался?

— Что ты больше любишь пить — чай или кофе?

— Пустой кипяток. Но это недавно, а так — чай.

— Тебе понравился вечер?

— Понравился.

— Кофе на лавке, хлеб на ужин, километры пешком?

Он сидел рядом, и я качнулась, легко ударив своим плечом его плечо:

— А что не так?

— Хочу тебе угодить и порадовать. Хочу, чтобы тебе рядом со мной хорошо было. Хочу услышать твое «хочу», если догадаться не получится.