Ксения Спынь – Дальний свет (страница 45)

Китти молчала. Да это же не Китти, понял он, это просто безмолвная сомнамбула — непонятно кто или что под знакомой личиной, и что там в его планах, в его голове… От этой шальной мысли стало вдруг по-настоящему морозно и жутко.

— Китти, — Феликс с усилием потянул её вверх. — Ну вставай, вставай. Давай вернёмся в ратушу?

— А, — Китти медленно поднялась, оглянулась на Феликса несколько растерянно, как человек, только что проснувшийся. — Который час?

— На башне одиннадцать, — он ещё раз мельком взглянул на циферблат. Тот светился, как маяк, и был хорошо виден даже отсюда.

— Да… — кивнула Китти. — Да, пойдём. Нам пора.

64

Лаванда ещё раз оглянулась на догоравший огонь. Уже, должно быть, всё. Башня за стеклом, серебристый циферблат — стрелки приближали полночь.

Она ничего не имела против Чечёткина: он даже был бы ей симпатичен в другое время и кого-то напоминал. Но он сам противопоставил себя обществу и сам проиграл. Здесь всё честно.

Жаль, поздно было начато. Кирпич, конечно, доставят, она не сомневалась, но только через несколько дней. Наверно, следовало всё же записать поздравление, если она не успела по-настоящему ничего другого, и огненное колесо, завершив круг, пойдёт на новый для тех же масок, и будто дальше — как прежде, как уже много раз. Но ничего, теперь немного осталось…

Лаванда снова вгляделась в часы на башне — возможно ли ещё уложиться, если дать прямой эфир и прямо сейчас. Шум в небе набрал громкость и заглушил всё, металлическая туша грохнулась у горизонта. Дым и огонь за ней ещё вспарывали пространство.

Где-то звякнули стёкла. Окно в кабинете задрожало, но выдержало, оно было крепким. Через секунду погас свет (главная станция, вспомнила Лаванда, и он должен был зарыться носом в телебашню), погас везде, сколько хватало глаз. Невиданные красные существа вырывались из пожара, взмывали в черноту над городом и мчались, стаями или поодиночке, на восток, на восток…

Трррщщгхххччч, — послышалось сзади. Будто запоздало открывались врата.

Мел, вспомнила она. Мел она оставила на столе. Два полулунья разъехались одно от другого, и белое зверьё посыпало из них. Они хотели мчаться за своими собратьями, но рано, слишком рано… Им пока не хватало сил, и они, падая, разбивались под столом.

— Назад! — крикнула им Лаванда и попыталась соединить половинки. Одна тут же попалась в пальцы, и Лаванда крепко прижала её к груди, вторая же… Где она? Прыгнула большой белой кошкой за окно?

Нет. Просто исчезла.

Медленно разгорелся электрический свет: включились генераторы в здании. От зверей на полу остались только белые кляксы — Лаванда, опустившись на колени, провела руками.

— Госпожа Мондалева, — в дверях показался Гречаев: из-за разных экстренных обстоятельств он не уходил в эту ночь.

— Главное, что с вами всё в порядке, — он торопился и путался в словах, но быстро подошёл к ней. — Видите ли, самолёт…

— Я знаю. Я всё знаю, — опершись на его руку, Лаванда встала. Сглотнула комок, чтоб не заплакать от обиды. — Скажите, чтоб запустили генераторы — все, что есть в городе. У людей должен быть свет.

Когда Гречаев исчез, она ещё раз хмуро осмотрела кляксы и оставшуюся при ней половинку луны. Второй просто не было. Глупый, глупый старик. Что он наделал.

Вдалеке, на башне часы забили двенадцать.

65

— А сейчас, выходит, полночь по столице.

Они чокнулись бокалами второй раз — теперь уже отдельно с Феликсом: Рамишев и Пурпоров были далеко, а остальных людей здесь вряд ли бы заинтересовал сей факт.

Китти успела опустошить бокал наполовину и почувствовала, как Феликс вскочил с банкетки.

— Что случилось? — она повела головой в его сторону.

Он стоял, судорожно втягивая воздух и озираясь вокруг.

— Что-то в Ринордийске.

— С чего ты взял?

— Чувствую.

— Может, показалось?

— Нет, — Феликс нервно улыбнулся, потряс головой. — Там что-то случилось, прямо сейчас. Какой-то большой трындец, — он снова беспомощно огляделся по сторонам. — Подожди… Я скоро.

Он поставил свой бокал на банкетку и скрылся на лестнице. По всей видимости, наверх. Там казённый радиоприёмник, и он иногда ловит сигналы.

Китти пожала плечами и опрокинула в себя остатки шампанского. Сейчас это было кстати: в горле уже характерно саднило, хотя пока несильно (наверно, пальто на вечернее платье — не лучший вариант, чтобы копаться в снегу). Да можно, думается, и ей один раз не быть за рулём и не решать, как извернуться перед сумасшедшей правительницей.

Хоровод лиц кружился перед ней под всплески музыки — блёстки, перья, застывший смех в веерах и масках, шали на плечах, выбеленные манжеты — лица тонули в красно-чёрном, в плывущих, меняющих взгляды и улыбки пятнах, и думалось почему-то, что если ворваться в самую их гущу — теперь, когда последний раз для них уже минул и всё дозволено — это… может быть весело.

Жаль, она и впрямь не умела танцевать.

(«Да, стреляешь ты куда лучше», — заметил призрак, но Китти только лениво отмахнулась от него).

На деле, конечно, она не тронулась с места: конечности налились тяжёлым теплом и казалось невозможным куда-то двинуться с их помощью, только по-прежнему сидеть в той же светски-изящной позе. Из вереницы фигур вдруг вылетела Сибилла и, потеряв от кружения равновесие, упала бы — Китти цепко поймала её за руки. Та благодарно улыбнулась, хотела было отойти обратно и чуть удивилась, когда захват не сразу разжался. Улыбнувшись в ответ, Китти расцепила пальцы за секунду до того, как стало бы видно другого.

(Вот поэтому она не пила обычно).

— Да, иди, — она помахала рукой, и Сибилла снова скрылась в хороводе.

Однако — Китти посмотрела на наручные часы. Двадцать минут. Что-то долго — явно, новости плохи.

Она поднялась, взяла его бокал; подумав, взяла ещё один себе. Отмечать — так отмечать.

Осторожно, чтоб не оступиться, Китти поднялась по лестнице (внизу продолжало греметь: «Только увидеть свет дальних огней, там, где…»), дошла до открытых дверей.

Феликс не обернулся: он сосредоточенно вслушивался в прижатый к уху маленький динамик.

— Ну что там? — тихо спросила Китти, прислонившись к косяку.

Вместо ответа Феликс выдернул шнур: теперь голос, хоть хрипловатый и малоразборчивый, говорил во всеуслышание.

С минуту они помолчали под шорох и скрежетание слов.

— Сто шестьдесят два? — повторила Китти. — Многовато.

— Это только в самолёте, — мрачно уточнил Феликс. — Он упал, похоже, на жилые кварталы. И говорят… Да ничего толком не говорят, там нет связи.

Радио с готовностью подтвердило, что Ринордийск не отвечает. Попытки наладить связь пока не принесли результатов, но специалисты пытаются…

Феликс пробормотал:

— Там, может быть, телебашня… Или если… — он вдруг сорвался. — Там творится фиг знает что, а мы сидим здесь и ничего не можем сделать!

— Выпей шампанского, — Китти протянула ему бокал.

— Ты что, издеваешься?

Она покачала головой:

— Выпей, хуже не будет.

— Ах теперь уже не будет, — усмехнулся он и взял у неё бокал. — Ну хоть так.

Перехватив удобнее свой, Китти прошла к окну и распахнула его настежь. Там, снаружи под колыбельную ветра вились белые космы метели, и все огни терялись в снежной мгле.

— Отлично год начинается.

Часть II

— Как будто кто-то расколол колдовской амулет, — Хассель смотрел тёмными остановившимися глазами. — Помнишь, как в легенде? Когда амулет раскалывается, сонмы чудищ выходят на волю. Они созданы для уничтожения, такова их природа. И мир, в который они вышли, будет сметён.

Хотелось спросить его, давно ли он спал в последний раз и выходит ли хоть иногда из помещения: казалось, когда он разговаривал со мной, что меня он уже не видит. Вся комнатушка была заставлена картинами, крупными и совсем мелкими. Они громоздились не как обычно, а без всякого порядка, будто кто-то приткнул их всюду, где было место. Я рассмотрел женщину в красном, которой из зеркала протягивал руку танцующий скелет, я рассмотрел мужчину с завязанными глазами, выводившего на снегу слова и фразы, покуда ветер пытался их замести, я увидел молодую пару — они стояли, взявшись за руки, перед огромным колесом обозрения, и кабинки уже полыхали огнём. Заметил я и человека, спокойно открывающего дверь, пока вдали, у него за спиной шла перестрелка, и узнал в нём нашего портретиста Вивитова.

Боже, думал я, что это всё, что он делает здесь, всё это время. Я хорошо знал работы Хасселя, многие из них были весьма причудливы. Но от этих, новых картин веяло чем-то болезненным, искажённым, неправильным в самой глубине, как неправильна была разбитая вдребезги синяя луна над спящим городом. Но особенно — эти твари, безобразные и безобразные, они слетелись, сбились чёрной тучей, они застили небо и землю, всё вокруг.

— Я рисовал их тогда, — объяснил Хассель, — годы назад. Мне было страшно, страшно из-за какой-то своей чепухи, и я рисовал их ночами. Я думал тогда, нет ничего реальнее и ужаснее этого — всего, что было в моей голове. А теперь — теперь они пришли вместе с Ним.

— Клод, — сказал я, — ты заставляешь за тебя беспокоиться. Неужели ты всерьёз полагаешь, что они сошли с твоего холста и воплоти появились в наших краях? Я бы поверил, скорее, что такие мысли явились вслед какой-нибудь пагубной привычке…