Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 77)
– Боюсь, друзья мои, на сегодня мы должны расстаться. Брать вас в такие места, куда придётся идти сейчас, я пока не могу. Очень хотелось бы скорее вас увидеть и продолжить наши разговоры. Теперь же – покорнейше прошу извинить…
Борис вскочил; слово «пока», случайно вырвавшееся у Андрея Ивановича, заставило его сердце затрепетать. Сейчас пока нельзя, но когда-нибудь!..
– О, пожалуйста, не извиняйтесь, господин Вортеп-Бар! – воскликнул он. – Мы не задержим вас ни на минуту. Ведь никто не заменит вас в тех делах, которыми вам надо теперь заняться.
Андрей Иванович некоторое время пристально всматривался в его живое, выразительное лицо с тонким чертами. Определённо, когда-нибудь из этого мальчишки выйдет толк!
– Ты прав, дружок, – согласился он. – Надо!
Приложение. Берёзовый мальчик, или история, которую Андрей Иванович расскажет в следующий раз
Хоронили императора… В эти дни Андрею казалось, что сам город застыл в молчаливом отчаянии. Стояла зима; из-за влажного воздуха переносить мороз было очень тяжело. В такую погоду ни один человек не хотел бы задерживаться подолгу на улицах.
Он возвращался домой в сумерках, усталый и замёрзший, однако благодарил судьбу, что может забыться в тяжёлой работе. Сидеть дома без дела, в компании лишь денщика и Тихона было бы совершенно невыносимо.
Андрей вздрогнул и едва не подскочил от неожиданности, заметив на снегу в шаге от себя человеческий силуэт. Изумруд вспыхнул: его хозяину показалось на миг, что это опять они, но он тотчас понял свою ошибку.
Перед ним сидела женщина, совсем молодая, она держала на коленях ребёнка лет шести-семи; тот либо спал, либо находился в забытьи. Женщина была одета очень скромно; Андрей разглядел тонкое пригожее личико, большие глаза, худые, впалые щёки. Губы её посинели от холода, на волосы, выбившиеся из-под платка, опускался и таял снег.
– Ты что же здесь сидишь, с ребёнком, разве можно в такой холод? Или идти некуда? – Андрей наклонился к ней, про себя велел изумруду направить на ребёнка поток тепла – потихонечку, чтоб незаметно было.
Женщина пугливо вскинула глаза; когда Андрей протянул ей руку, чтобы помочь подняться, покачала головой.
– Мы посидим покуда, добрый господин. Вы идите себе, а мы посидим. Уж недолго осталось.
Она говорила по-русски с акцентом, напомнившим ему о родине.
– Понимаешь меня? – спросил Андрей по-польски. – Что случилось?
– Ох, пан… – Она стала отвечать на том же языке. – Вот сынок мой старший, болен сильно. Муж помер, живём с золовкою – там такие они строгие, ужас! Захворал сынок, всё кашлял-кашлял, кровью харкал – она и велела мне его брать, да из дому уносить на улицу, пока помрёт. Очень боится, как бы хворь эта на её деток не перекинулась.
– Понятно… – Андрей стиснул зубы.
Женщина смотрела печально, но спокойно: не рыдала, не вздыхала – видать, смирилась уже.
– Ещё-то дети есть у тебя?
– Дочка маленькая. Она, слава Богу, здорова, а вот старшенький… Жалко сыночка, да, видно уж такая воля Божья.
Женщина машинально закутала сына поплотнее. Тот, похоже, был уже без памяти.
– Дай-ка взгляну на него, – попросил Андрей.
– Пан – лекарь? – удивилась женщина.
– Не лекарь, а так – бывалый человек.
На лице собеседницы отразилось лёгкое разочарование, но она снова уселась на снег, развернула тряпьё, в которое был укутан ребёнок. Андрей взял мальчика за руку – он был в жару, исхудавший, с чёрными полукружьями под глазами… Внезапно тело ребёнка сотряс приступ кашля.
Андрей незаметно повернул перстень камнем внутрь, так, чтобы тот передавал свою силу мальчику напрямую… Может быть, ещё возможно помочь?
Но женщина вновь прижала ребёнка к себе – это был жест бесконечной усталости, без проблеска надежды.
– Поздно уже, скорей бы отмучаться. Идите домой, пан добрый, чего же на снегу-то сидеть…
Андрей подумал.
– Вот что, давай-ка я мальчика твоего к себе заберу – ведь он ещё живой! Пусть хотя бы в тепле полежит. Я ему снадобье дам, чтобы полегче было – а там, как Бог распорядится.
– Лекарь нам ещё третьего дня сказал, не жилец, мол. Стало быть, отмучаемся скоро, – слабо возразила женщина. – Да ведь зачем же вам беспокоиться?
– Затем, что нельзя с больным ребёнком на морозе быть! – Андрей овладел собой и сказал мягче: – Ты не тревожься, мне он будет не в тягость. Вот, возьми – он протянул ей горсть монет, – и ступай к дочери.
Женщина растерянно приняла деньги, сжала в кулаке.
– Да как же так, да за что же мне? – пробормотала она. – Спаси Бог, добрый пан, только…
– Ступай, ступай!
Женщина оглянулась на него ещё раз, перекрестила ребёнка, и побрела по заснеженной улице.
Больной ребёнок оказался совсем не тяжёлым: Андрей дошёл с ним до своего дома быстро, не прерывая чар изумруда. Он помнил, как умирала сестра Ядвига, как он боролся, отвоёвывая её у болезни и смерти. Тогда у него ничего не вышло; может, получится сейчас?
Мальчик задыхался и заходился в кашле… Жизнь пока теплилась в нём, но, судя по тому, что лихорадка не прекращалась, осталось ему и правда недолго. Андрей просидел над ним всю ночь, вливая и вливая силу и тепло изумрудов в измождённую грудь… Нет, похоже несчастная мать была права – не жилец. Вероятно, если бы не изумруды, ребёнка уже не было бы в живых.
«Ты не можешь сделать ей новое тело, Андрюс – в который уже раз припомнились ему слова Гинтаре. – Сила изумруда велика, но не безгранична».
Андрей посмотрел на мальчика – тот, как видно, уже сам устал бороться, не плакал, не жаловался, иногда поглядывал на незнакомого человека сухо блестящими глазами. Хотелось выть от бессилия. Хорош из него маг, победитель злых сил!
«Ты не можешь сделать новое тело…»
Внезапно Андрея взгляд упал на стоявший неподалёку верстак с инструментами: иногда, даже дома ему хотелось поработать изготовить какую-нибудь изящную штуку, вроде той самой кроншлотской крепости в миниатюре.
«Не могу?! Ещё как могу!»
Он работал ведь день и следующую ночь, стиснув зубы, приказав изумрудам поддержать жизнь ребёнка, чего бы это не стоило, пусть даже им придётся выпить силы своего хозяина до дна. Изумруды старались; Егорка же, давно привыкший к причудам барина, беспрекословно подчинялся распоряжениям. Андрей велел ему достать откуда ни на есть – хоть укради! – берёзовых поленьев, посуше, а после принести краски из чулана.
Тихон спокойно наблюдал за хозяином и ребёнком одновременно. Он лежал в ногах у мальчика, следил, чтобы камни работали исправно, и Андрею не пришлось отвлекаться.
Берёзовый мальчик получился как живой – потому, что своей неподвижностью почти не отличался от настоящего. Тот угасал, это было очевидно – но надо успеть, во что бы то ни стало! «Ещё, ещё!» – приказывал Андрей изумрудам. Егорка тоже был рядом, наготове.
Руки дрожали – от усталости, от страха перед собственной безумной затеей. Андрей глубоко вздохнул, покосился на изумруды: те вспыхивали мощно и ярко, но скоро и это будет впустую. Ребёнок был полностью измучен – не в силах даже пошевелить пальцами; его тоненькие, как у цыплёнка, рёбра едва колыхались.
Андрей оставил работу, наклонился к мальчику и взял его за руку.
– Тебя как зовут? – он постарался улыбнуться. – Прости, что раньше не спросил.
– Ивашкой зовут… дяденька… – прошептал мальчик.
Ивашкой! Имя отозвалось болезненным воспоминанием. Да хотя бы в память об убитом друге он должен это сделать!
– Вот и хорошо. Ты смотри на меня, Иван, не бойся ничего. Я возьму тебя за руку… вот так. Не слишком горячо?
– Только… чуточку…
Дыхание ребёнка едва шелестело. Андрей держал в своей ладони исхудавшую ручонку и внимательно наблюдал. Егор, повинуясь его приказу, незаметно положил рядом с Иваном берёзовую куклу, похожую на мальчика, точно отражение в зеркале. В другой руке Андрей стиснул три «младших» изумруда… Камни перестали помигивать, зажглись ярким, ровным огнём, так что в доме стало светлее, чем в полдень. Должно получиться, должно!
Рука Ивашки дёрнулась; он заметался на подушке в короткой предсмертной агонии… Андрей держался наготове – не время было для жалости – и едва бледные губы раскрылись в последний раз, он отдал один-единственный приказ «старшему» изумруду. Из холодевшей руки Ивана в ладонь Андрея метнулись огненно-горячие искры… И тут камень засиял так, что больно стало глазам! Егорка вскрикнул и закрыл лицо руками; Андрей же, прищурившись, и заслоняя лицо от исходившего из камня жара, поднёс руку с перстнем к груди берёзового мальчика…
– Ну, давай же, Ивашка!
Камень пылал. Андрей чувствовал себя так, точно его поджаривали на всамделишном костре: он задыхался, всё тело охватил огонь, даже волосы, казалось, сейчас вспыхнут… Однако он оставался на месте, следя за потоком неистово сияющих искр, что переливались в тело берёзового мальчика… Руке было уже нестерпимо горячо; Андрей бросил взгляд на собственную кисть – та, оказывается, была уже чёрной.
Воздуху всё больше не хватало; похоже, и изумруд устал – он потемнел и казался почти фиолетовым… Дыша, точно выброшенная на берег рыба, Андрей опустился на колени, навалился грудью на край кровати, но руки деревянного мальчика всё равно не отпускал. Ему казалось, что воздух в груди совсем закончился, ещё чуть-чуть – и сердце разорвётся… Может быть, стоило остановиться? Может, напрасная это была затея, никого он не спасёт, только сам погибнет? И кто выполнит обещание государю и позаботится о Питербурхе, если его, Андрея, не станет?!