Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 73)

Гинтаре наконец согласилась на условия Агне и стала ждать. Ждала она долго, но прошли годы – по человеческим меркам это было бы почти пятнадцать лет – а Андрюс так и не пришёл. И, как бы не плакала и не отговаривалась диво лесное, Агне-ведьма через некоторое время привела к ней нового мужа. «Ты поклялась именем своего покойного отца», – напомнила она дочери.

Гинтаре пришлось покориться. Однако Агне не было никакого дела до Залтиса или Андрюса – ей был нужен наследник. И только лишь, приняв в положенный срок у Гинтаре сына, Агне наконец-то успокоилась. Маленький Гвидас стал смыслом их существования, а Залтис был слишком наивен и слишком обожал Гинтаре и ребёнка. Он и представить не мог, что Гинтаре, кроме жалости и признательности за дитя, никаких чувств к нему не испытывает.

– Пятнадцать лет… – прошептал Андрей. – Если бы я знал…

– Если бы ты знал? – грустно улыбнулась Гинтаре. – То ты бы оставил всё, что привязывает тебя к миру людей, и пришёл бы ко мне? Не обманывай себя, Андрюс. И я никогда не решилась бы последовать за тобой – кто здесь смог бы меня заменить? Нет, пусть уж будет так, как вышло. Зачем же дольше мучиться? Видать, не суждено.

– Не суждено… – тихо откликнулся он, чувствуя, как сердцу в груди становится тесно от тоски.

– Посмотри на небо, – продолжала она. – Видишь, там луна? А когда она скроется, появится солнце. Они никогда не смогут быть вместе – вот так же и мы с тобой. Я тебя всегда любила и сейчас люблю. Ты не печалься, да и я своё уже отплакала.

Андрей молча склонил голову. Вот они и встретились, чтобы снова разойтись на целую жизнь. Любимая права – он сам уже давно смирился с их вечной разлукой. Теперь у неё есть тот, ради кого жить – не будет она больше томиться бесплодным ожиданием и терпеть упрёки матери. А там когда-нибудь, может быть…

– Может быть, – негромко повторила Гинтаре.

Андрей сознавал, что ему надо как можно скорее возвращаться в город – шансы схватить Миллера таяли с каждым мгновением. Кроме того, необходимо было узнать, что с государем, прекратилось ли наводнение, не устроил ли Даниэль Васильевич ещё какой каверзы? И всё же он не мог заставить себя подняться, отыскать свою лошадь и сесть в седло. Он не чувствовал в себе силы расстаться с Гинтаре так быстро, понимая, что, возможно, больше её не увидит.

Царь-младенец сидел на коленях у матери и забавлялся с перстнем Андрюса, сосредоточенно стараясь отколупать камень и засунуть в рот. Изумруд отвечал ему радостным подмигиванием, что вызывало у Гвидаса взрывы смеха. Андрей же обнимал Гинтаре за плечи: не смел прижать её к себе сильнее, и в то же время не было мочи от неё оторваться. Сейчас он не хотел ничего знать ни о Миллере, ни о Питербурхе, ни о государе. Они с Гинтаре могли бы быть вместе, думал он про себя, даже теперь, если бы он решился… Но тут же опоминался, глядя в печальные глаза дива лесного, и понимал: нет, как прежде уже не будет никогда! Ни он, ни она не поступятся своим чувством долга; ему так же придётся вернуться в Питербурх, как и ей – в заколдованную чащу.

И только когда начал еле сереть тусклый рассвет, Гинтаре мягко высвободилась из его объятий и встала. «Пора», – произнесла она лишь одно слово, от которого у него упало сердце. Гинтаре сказала что-то сыну, ласково, но настойчиво: ребёнок доверчиво взглянул на Андрея и вернул ему перстень.

– Может быть, лучше, чтобы камень снова принадлежал лесному царю? – спросил Андрей, но Гинтаре покачала головой.

– Так уже не выйдет. Коли изумруд отцовский сам тебя выбрал, своей волей, значит, тебе и быть его хозяином. И других изумрудов тоже. Сам ведь знаешь: тот, кто недостоин, удержать их при себе ни за что не сможет.

Андрей молча опустил голову, надел перстень на палец. А после преклонил колено перед Гвидасом, царём лесным, и прикоснулся губами к пухленькой младенческой ручке.

– Отец его из-за меня погиб – так хоть сыну твоему всем, чем могу, послужу, буде понадобится.

– Я знаю, – тихо произнесла Гинтаре.

Она поцеловала его в лоб. Андрей не отрываясь смотрел на неё и надеялся только, что ей сейчас легче, чем ему. Он стоял неподвижно и боялся, что не справится с собой: не отпустит её руку, станет молить остаться…

Гинтаре же взглянула ему в глаза напоследок, попросила беречь себя и не лезть на рожон попусту, взяла за руку сына… И вот уже две чёрные змейки опрометью метнулись под ближайшую корягу. Не было больше ни дива лесного, ни маленького царя, точно приснились они ему.

Лошадь Александра Даниловича стояла, привязанная там, где Андрей её оставил: огонь, слава Богу, не дошёл до той части леса. Он с трудом, стараясь не потревожить раненое плечо, взобрался в седло и пустил лошадь шагом. Он надеялся, что с поддержкой изумрудов сможет проделать весь обратный путь.

Измученные долгим ожиданием Терезия, Егорка и Тихон обрадовались едва ли не до слёз, когда Андрей, бросив лошадь на улице, ввалился в дом. Он велел денщику вернуть уставшее и голодное животное Меншикову и, коли тот гневаться вздумает, чтобы спрашивал не с Егорки, а с него, Андрея. По правде говоря, он и сам не знал, что будет говорить светлейшему по поводу Миллера, происшествия в царском доме и всего остального. Но размышлять сейчас всё равно не было сил.

Пани Терезия огорчённо всплеснула руками, увидев окровавленную повязку на его плече, но осталась верна себе: не заохала, не растерялась, ничего не спросила. Она помогла Андрею стащить камзол и остатки рубахи, уложила в постель; он даже противиться не стал – в конце концов, ей не впервой было за ним ухаживать.

Когда он уже почти засыпал, то сделал над собой усилие и всё-таки спросил: здоров ли государь, и не слышала ли Терезия что про Миллера или панну Каролину? Пани ответила не сразу; подумав, сообщила, что государь, благодарение Богу, здоров, а вот про остальное она расскажет только после того, как пан Анджей восстановит силы, ибо говорить про это прямо сейчас всё равно без толку. Терезия так и осталась сидеть рядом с ним, и, засыпая, Андрей чувствовал, как её нежная рука перебирает его волосы.

Он был очень благодарен пани Терезии за ласку и заботу, восхищался ею, как смелой и неунывающей особой, ведь даже оказавшись в столь неприглядных обстоятельствах, бывшая актриса отнюдь не потеряла самообладания. И всё же в этот миг Андрей отдал бы всё на свете, лишь бы это руки Гинтаре гладили его кудри и лоб, лишь бы это она тихонько пела ему колыбельную песенку, сидя на простом деревянном стуле.

Впоследствии выяснилось: когда Андрей ушёл и оставил Терезию в своём доме, они с Егоркой наблюдали в окно подъём воды; сперва опасались, что ночью разразится катастрофа, и спали по очереди – дабы успеть вовремя выскочить, если дом начнёт заливать. Но до этого не дошло. Правда, улицы были затоплены и превратились в настоящие болота, лодки и ботики плавали в беспорядке по вздувшейся Неве, кое-где вода поднялась аж до окон нижних этажей, а ещё подмыла сараи, амбары да разные хозяйственные службы. Потом, к концу ночи, ветер утих, Нева успокоилась.

Терезия решила уж было, что всё закончилось благополучно и пан Анджей вот-вот вернётся. Однако когда вскоре снаружи раздались шаги, это оказался вовсе не пан Анджей. Егорка отворил дверь и согнулся в поклоне – на пороге стоял государь царь Петер, в сопровождении генерал-губернатора Меншикова. Терезия постаралась не показывать, что мурашки побежали по всему её телу, и объяснила, что Андрей Иванович ещё вечером отбыл по своим делам. Меншиков даже счёл нужным подмигнуть государю и отпустить какую-то шутку по поводу былой скромности и робости Андрея с дамами, но царь Петер смотрелся весьма утомлённым, даже нездоровым. Он велел всем выйти и остался с Терезией наедине, не считая Тихона, конечно.

Терезия уж решила, что правителю каким-то образом стало известно об её самозванстве, но тот заговорил о другом. Не задав пани ни одного вопроса насчёт неё самой, он сказал, что царский мастер исчез, и они с Меншиковым опасаются, не попал ли тот в беду. Так что, если Терезии известно хоть что-нибудь, что могло бы помочь Андрею – лучше ей всё рассказать.

Она колебалась недолго: царь Петер, несмотря на бледность и больной вид, говорил с нею спокойно, даже мягко, и вовсе не гневался. Терезия выложила всё, что знала о панне Каролине и её таинственном покровителе.

Дальше события стали развиваться очень быстро: царь вскочил и немедленно велел Меншикову послать людей, чтобы схватить панну Каролину, привести к нему и допросить подробнейшим образом. Если же та стала бы отпираться, к ней применили бы самые решительные меры…

Но когда Меншиков со своими подручными добрались до дома недалеко от Смольного двора и проникли в покои панны Каролины, оказалось, что допрашивать её нет никакой возможности. Панночка, растрёпанная, полуодетая, сидела на полу, и, точно дитя, игралась с какой-то стеклянной бутылочкой, то и дело подкидывая и переворачивая её вверх дном. На вошедших она почти не обратила внимания. Когда же её подняли с пола и накинули на обнажённые плечи плащ, чтобы вести к государю, только и сказала: «А он всё равно со мною пойдёт и будет охранять! Ха-ха-ха! Не верите? А вот он, мой верный страж, любуйтесь! Что, страшно?! У-у-у!»