Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 6)
– Простите, пане Гинтаре, – волнуясь, заговорил он. – Мне сейчас домой скорее надо; только вот как вас другой раз найти? Я хотел бы узнать…
Она быстро приложила палец к губам, будто к чему-то прислушалась, и схватила его за руку. Андрюс поразился, до чего девушка оказалась сильна: она удерживала его на месте без малейшего напряжения, точно годовалого младенца.
– Нельзя тебе нынче домой, – спокойно сказала Гинтаре. – Не теперь. Подожди здесь.
Почувствовав, что не может вырваться, Андрюс машинально взглянул на изумруд и обмер – камень, про который он, встретившись с Гинтаре, совершенно позабыл, потерял природный цвет и стал похож скорее на бледный, прозрачно-алый рубин…
Но, это значит, что Гинтаре… Да нет же, зло не может быть таким светлым и красивым! Вот Агне-ведьма уж до чего безобразна была, приснится – испугаешься! Андрюс дотронулся до камня – тот оказался горячим.
– Отпустите меня! – в панике выкрикнул он. – Тилус, иди ко мне сейчас же!
Андрюс вскинул левую руку: вот-вот с камня сорвутся всполохи пламени! Однако Гинтаре и не думала защищаться или нападать; напротив, она отступила на шаг и спокойно уселась прямо на землю.
– А всё-таки домой идти сейчас не стоит, – ровным голосом проговорил она. – Только хуже сделаешь.
– Кому хуже? – онемевшими губами еле выговорил Андрюс. – Себе?!
– Своим! Матери, Ядвиге… Они ведь, чуть что, защищать тебя кинутся.
И верно – Ядвига так точно за ним и в горящий дом бросилась бы… Дрожь пробирала его тело, он поискал глазами Тилуса; друг был, как всегда рядом. Котёнок вспрыгнул к Андрюсу на плечо, успокаивающе замурлыкал.
Андрюс вдруг почувствовал, как ужасная усталость сковала всё тело. Гинтаре пристально наблюдала за ним, словно невзначай, подошла ближе и коснулась рукой его лба… Затем она зачерпнула воды из озера и поднесла ему – Андрюс покорно выпил из её руки. Голова слегка закружилась, он лёг на прохладную траву и стал смотреть в тёмное небо, куда медленно, словно уставший бык на холм, взбиралась тяжёлая оранжевая луна.
– Почему… Почему он красный, когда вы рядом? – еле шевеля языком, спросил Андрюс.
Он не уточнил, что именно имел в виду, однако Гинтаре поняла.
– Так я ведь другая. Но другое не всегда означает: зло.
Он хотел ещё что-то спросить, но Гинтаре снова достала свою свирель и заиграла; полилась нежная, чуть печальная мелодия. Тилус громко мурчал, подпевая.
«Как же складно у них выходит! – удивился про себя Андрюс. – Точно нарочно учились вместе играть».
Луна тихо подмигивала ему янтарными глазами.
Андрюс поднял голову; в утренних сумерках он разглядел чёрную воду озера и густую поросль черники там, где Гинтаре похоронила вчера убитую им волчицу. Гинтаре… Да где же она сама?
Он вскочил и огляделся.
– Госпожа Гинтаре!
Никто не отозвался, только рядом, почти под ногами стрелой ринулась прочь блестящая чёрная змея с двумя жёлтыми пятнышками на затылке.
Когда Андрюс добрался до дома, уже светало, и поэтому он не смог обмануть себя и притвориться, что всё это ему померещилось… Над покрытыми сажей останками дома клубился тёмный, едкий дым, безобразно торчала уцелевшая труба да кое-где сохранились обгоревшие балки. Приглушённо выли мать с Иевой, отец неподвижно стоял посреди двора; на его помертвевшем, разом состарившемся лице не было никаких чувств.
Андрюс услышал пронзительный крик: навстречу ему выбежала Ядвига; волосы её обгорели, лицо было перемазано сажей. Она рухнула перед ним на колени, обхватила руками и зарыдала: «Слава тебе, Иисусе! Господь сохранил!»
Андрюс дрожащей рукой приглаживал её волосы. Он мог лишь молчать и вспоминать вчерашнюю встречу – рассказывать Ядвиге, кто на самом деле его сохранил, не было никакой возможности.
4. Прошлой ночью
Накануне Ядвига только к вечеру вернулась домой от хозяйки, бурмистровой жены. Андрюса не было; Иева сказала, что брат ушёл ещё утром и с тех пор не показывался. Ядвиге сделалось сильно не по себе – Андрюс клятвенно обещал никогда больше не ходить по улицам с перстнем на пальце и не брать с собою котёнка. Но вот где именно он теперь бывает, этим брат поделился только с ней, что было вполне понятно: мать и отец словно бы отгородились от младшего сына невидимой стеной… Ядвига ничуть не сомневалась, что матушка по-прежнему любит Андрюса больше всего на свете, но после гибели Катарины испытывает вину перед всей семьёй – вину за Андрюса: за его рождение и его странные, опасные способности. Отец же, как человек, близкий к церкви, и вовсе места себе не находил – он не мог отречься от единственного сына и не мог беспрекословно принять его.
Обстановка в семье сделалась полностью невыносимой; Андрюс остро чувствовал это, и пребывание в лесу, в одиночестве лучше всего успокаивало его смятение. Ядвига понимала и соглашалась, что там, в чаще, он будет цел и невредим скорее, нежели на улицах городка или даже дома.
Сейчас он тоже был где-то там, в лесу. Смеркалось, и над городком зажигались редкие огоньки, уже вернулись родители домой; после молитвы все уселись за стол и принялись за похлёбку. А брат всё не шёл и не шёл…
Иева торопливым шёпотом пересказала Ядвиге, что услышала днём, когда заходила в мясную лавку. Всегда передвигаясь очень тихо, Иева стала невольной свидетельницей разговора, напрямую связанного с последующими событиями в их семье.
В лавке находились три женщины: жена мясника и две её закадычные подруги, забежавшие перемолвиться словечком. Одной из них была тётка Андрюса, Иевы и Ядвиги.
– …Я теперь мимо развалин, где дом-то ведьмовской стоял, сама и хаживать не желаю. Только вот сегодня утром ехали мы с мужем и дочерью – за товаром поспешали, – и смотрю, среди брёвен обгоревших никак блестит что-то! Вот, думаю, Агне-ведьма изумруд-то тот, что носила, ублюдку своему подарила, Йонаса-органиста сынку! А ну, как у неё ещё камешки были, стоят-то они дорого – а когда дом ведьмин жгли, искать никто не осмелился! Вот я и вылезла из телеги поглядеть. Стала в золе рыться, а там, матушки вы мои… – жена мясника выразительно закатила глаза.
– Ну, ну, нашла что? – поторопили приятельницы, что внимали рассказу, затаив дыхание.
Тем временем из задних комнат появился сам мясник и прислушался; на лице его явственно выразилось недовольство.
– Нашла! Там их, милые мои, изумрудов-то этих мно-о-ого! Такого, какой Агне себе на перстень справила, не видать правда, те помельче – однако вот не сойти мне с места, если их не пропасть там! Вот я и…
– Что врёшь! – угрюмо прервал мясник словоохотливую супругу. – Какая там пропасть! Ну, может, десятка два камушков и будет, а ты – пропасть!
– Ну так… Так я ж не сочла их – не успела! Присела на корточки подобрать, а тут – матушки мои! – как зашипит кто-то громко, что аспид! Из-под руки моей змеюка проклятая так и подпрыгнула, в палец зубьями вцепилась; ну я и закричала! Только хотела было её, тварь проклятую, ногой раздавить, а она – вжух! – и исчезла, точно и не было! Поехали к лекарю, дал он мне снадобья, чтобы яд от той гадюки кровь не отравил…
– Вот мелет, сорока болтливая! – слегка смущённо и с досадой проговорил мясник. – Какая там гадюка! Не гадюка то была, а уж! Он не ядовитый. Лекарь то есть перевязал, да микстуру какую-то выпить заставил, мол, так, на всякий случай.
Правая кисть мясниковой жены была замотана чистой белой тряпицей.
– Да и бес с нею, с гадиной! – отмахнулась одна из покупательниц и поспешила вернуться к интересной для всех теме. – А камни-то, камни забрали с собой? Или испугались? Это и правда изумруды были?
– Камни-то… Камни, кхе-кхе, – мясник посмотрел на супругу достаточно выразительно и, как заметила Иева, слегка пнул ногой её под столом. – Ну, подобрали парочку, крохотных. Они и камешки-то так, смех один. Вот разве дочке на свадьбу, в серёжки подошли бы.
– Вот-вот, – встряла супруга. – Большие, небось, он, Йонаса-органиста сынок, давно себе присвоил. Он, как думаете, зачем в чащу лесную что ни день таскается? Что там прячет? Небось, и змеи-гадюки его, ведьмино отродье, не трогают? Он им сродни!
Женщины хором ахнули – жадностью загорелись их глаза. Иева стояла, вцепившись в ручку двери, и уже хотела уйти, когда услышала голос родной тёти.
– Да не сын он Йонасу, брату моему. Вот как пить дать, не сын! Я ж тогда ещё говорила… Агне-ведьма, как к нам заявилась тогда, она с ним на своём языке болтала, чёрт-те знает что, не разберёшь! А потом перстень ему подарила да сказала: мол, как этот камень тебя признал, так и другие признают! Иди, мол, отрок, забирай всё богатство – а коли кто помешать тебе вздумает – мы с тобою мор наведём на них! А семья-де эта тебе не родня, изведёшь их всех, чтоб не мешали, да на богатство наше не зарились! Вон, Катарину-то, младшенькую, он во гроб уже вогнал колдовством своим…
– Да ты что-о?! – округлив глаза, прервал её третья кумушка. – Да ведь невестка твоя, Йонаса жена, она кого ж тогда родила?!
Тётка с важностью подняла палец.
– А девчонку четвёртую и родила! Только, как родила она, да дитё в колыбель положили, там уж ночь глубокая, чёрная была – я-то помню! Все спать завалились, одна я только не спала, слышу, будто крадётся кто-то. Я в окно гляжу, а там Агне-ведьма с дитём на руках, знать, подменыша своего подложить хочет…