Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 53)
Когда лекарь, как следует позавтракав, пришёл навестить раненого – он застал печальное зрелище: Артемий с искажённым лицом, закушенными губами, весь искривившись, будто поломанная кукла, лежал, наполовину свесившись с кровати. Повязка на ноге сбилась, открывая окровавленное колено, остановившиеся глаза были выпучены…
– Ох ты ж как, – лекарь перекрестился. – Знать, не выдержал, бедняга. Упокой, господи…
Никита Рагозин много дней подряд – он сбился со счёта – бесцельно скитался по Питербурху. Уже наступила хмурая осень с бесконечными ледяными дождями, а у него не было толкового приюта, да и деньги кончались… Хотя, кроме того, чтобы попроситься переночевать в кабаке или трактире, ему и денег тратить было некуда. Он, одетый в ветхую выцветшую рубаху, худой армячишко, отчего-то почти не ощущал холода, и голод тоже куда-то делся.
Он уже долгое время не видел своего отражения в зеркале, у него перед глазами были лишь собственные руки, до того худые и бессильные, что кусок хлеба или чарка водки казались тяжелы. Ещё Никите было страшно даже подходить к многочисленным лужам и заглядывать в них, дабы разглядеть себя… Особенно после того, как родной отец, Степан Никитич Рагозин не узнал его – собственного сына.
Только прибыв в Питербурх, Никита был поражён суровостью и неустроенностью этого нового «Парадиза», вечно дурной погодой, сырыми неприятными ветрами, которые несла близость моря… То ли дело Москва или родной город Смоленск! Но делать было нечего: придётся пока оставаться здесь и искать тятеньку. И ещё одна вещь не давала ему покоя: какое-то непонятное чувство подсказывало ему, что враг, по чьей вине он, Никита, находится в столь плачевном состоянии, проклятый Андрюс – он тоже здесь, неподалёку! Никита ещё в пути не раз доставал свою единственную драгоценность – изумруды, что были завёрнуты в тряпицу. У него вошло в привычку не только благоговейно любоваться камешками, а ещё и беседовать, советоваться с ними. Кому же, кроме них, мог он доверить собственные тайные помыслы?
Никита сжимал изумруды в кулаке, подносил к губам и шептал, как ненавидит Андрюса, как мечтает уничтожить его – и тогда все беды, наконец-то, закончатся! Главное – его найти. И чудесные камни загорались в ответ прекрасным зелёным светом, дружески подмигивали ему, точно поддерживали его решение. И чем ближе он подходил к Питербурху, тем сильнее, интенсивнее перемигивались камни: с ним и между собой.
– Я найду Андрюса. Я должен его найти! – шептал Никита, прижимаясь губами к изумрудам.
«Да, да, ты его обязательно найдёшь. Ты на правильном пути, осталось немного. Мы поведём тебя!» – отвечали камни. И, повинуясь их воле, Никита всё прибавлял и прибавлял шаг…
В Питербурхе он прежде всего направился к Троицкой площади: там рынок, там много народу – можно поспрашивать насчёт отца, Степана Никитича. Оказалось, что столяров и плотников в городе множество: шла беспрерывная стройка кораблей, домов, присутственных мест, различных подсобных помещений… Возводили новые храмы, трактиры, торговые палаты, мосты… Всё это требовало присутствия немалого количества мастеров.
Никита закручинился было; ему бы передохнуть, отогреться. Он слыхал, что папаша собирался отделывать дом какого-то важного человека. Их, важных этих, тут находилось пруд пруди – чай, сам государь Питербурх новою столицей объявил. Ну а ежели царь на этом берегу проживать изволит, и площадь эту центром города называют – авось и отец где-то тут, неподалёку.
Никита несколько дней ошивался без дела вокруг площади, спрашивал всех, кого мог, о Степане Никитиче Рагозине – но жители новой столицы все были ужасно заняты, вечно куда-то торопились, никто ничего не мог сказать. Усталый, промокший Никита зашёл в Троице-Петровский собор, чтобы прийти в себя от суеты и толкотни, да и кроме того, ему ужасно хотелось в очередной раз взглянуть на изумруды.
В церкви было полутемно: служба уже закончилась, из прихожан никого не осталось, кроме нескольких убогих, что кормились при храме. Никита опустился на колени перед Казанской иконой Божьей Матери и, убедившись, что на него никто не смотрит, разжал кулак. Он прижался лбом к прохладному полу, держа ладонь перед глазами: изумруды мягко светились, смеялись, подмигивали ему… До чего же они красивы, и как же с ними приятно беседовать! Он смотрел и смотрел, будучи не в силах наглядеться…
– …Встань, сын мой! – благообразный пожилой иерей тронул Никиту за плечо. – Ты молишь Богородицу уже несколько часов: быть может нуждаешься в помощи, совете, исповеди?
Никита от неожиданности передёрнулся всем телом и пугливо обернулся, пряча под армяком руку с зажатыми в ней камешками. Но священник смотрел на него спокойно и с сочувствием.
– Молитва – праведное и благое дело, но мой долг пастыря – помогать страждущим, – сказал он. – Поделись же, что тебя терзает?
Никита вздохнул с облегчением.
– Я прибыл издалека, батюшка, и чужой здесь. Не знаете ли вы человека по имени Степан Никитич Рагозин? Столяр он, мастер знатный.
Священник подумал.
– Как будто знаю такого, бывает здесь. Он тебе родня?
– Я ему сын единственный, – ответил Никита, и к собственному разочарованию, услышал в ответ:
– Если сын… Тогда, боюсь, не тот мастер, видно, ошибаюсь. Тот-то столяр, никак, моложе тебя будет.
Эх, снова неудача! Никита опустил голову и побрёл вон из храма. Иерей нагнал его.
– Погоди-ка! Если тот Рагозин тоже столяр, может, подскажет, где родителя твоего искать, коли живой… Ну а вдруг столяр этот – тебе тоже родня!
Иерей растолковал Никите, где искать пресловутого столяра; однако Никита уже уверился, что произошла ошибка. Однофамилец, не иначе! Он точно знал, что кроме отца, больше никаких родственников у него в Питербурхе нет.
Ни на что не надеясь, Никита отправился в указанном направлении – к небольшой мастерской позади рынка. Рабочий день подходил к концу, должно быть, кого-то он всё же застанет. Никита открыл дверь и вдохнул давным-давно забытый, но с детства знакомый запах свежих древесных стружек. Верстак, пилы, молоток, долото, прочий инструмент… Он уже практически не помнил, как держать их в руках…
– Эй, что нужно? – раздался голос, который Никита и не надеялся здесь услышать.
Он поднял глаза: в мастерской было полутемно, горел один свечной огарок; похоже, отцу было плохо видно его лицо, а вот он, Никита, сразу узнал изрядно постаревшего, но всё ещё сильного и энергичного Степана Никитича. Он покорно склонил голову.
– Здравствуй, батюшка! Вот я…
– Тебе что? – нетерпеливо переспросил Степан Никитич. Он, щурясь, оглядел незваного гостя. – Понимаю, нужда – да что-то вы, христарадники, уж вовсе обнаглели, прямо в дом лезете. Вот тебе, бери, ступай с Богом!
Он сунул в руки Никите монетку и мотнул головой на дверь.
– Батюшка… Да ведь я… Неужто вы…
– Сказано тебе: бери и ступай! Больше ни полгроша не дам!
Степан Никитич подтолкнул Никиту в сторону двери, так что тот едва удержался на ногах.
– Батюшка, обождите, – Никита силился ещё что-то объяснить, но отец схватил его за шиворот и, отворив дверь, легко, точно кутёнка, выставил на крыльцо. Никита услышал, как за ним задвинулся засов.
Не узнал! Ни проблеска понимания, кто перед ним, не мелькнуло на лице родителя! Никита думал о своей неудаче про себя, попутно удивляясь, отчего его это почти не трогает? Он же так рассчитывал на отца!
После злосчастной ассамблеи и последовавшего за ней нападения Андрей почти целый день пролежал на топчане, близ тёплой печки. Восстанавливался он быстро – этих навыков уже хватало – однако государь мог неожиданно вызвать к себе или Александр Данилович по какому-нибудь делу заявиться. Хотелось верить, что мстительность коварного Шафирова этим и удовлетворится, и новых попыток предпринимать советник не станет.
Всё это время Андрей направлял силу камня на собственное излечение: укутавшись в одеяло, он клал руку с перстнем то на грудь, то на живот, и представлял себе, как срастаются сломанные рёбра, мельчают, пока совсем не исчезнут кровоизлияния внутри… С каждым вздохом ему становилось легче, но до полного выздоровления было ещё далеко.
С Иваном они распрощались торопливо и путано: Ольшанский, точно радуясь, что не придётся ничего объяснять, пожал Андрею руку, пообещал вскоре дать о себе знать и просил беречь собственное здоровье. Как ни расспрашивал Андрей, куда же и на каком судне он отправляется, Ивашка всеми силами старался замять разговор.
– После узнаешь, – торопливо заверил он. – А сейчас – не нужно. Если бы ты был здоров, может, и сказал бы, а так… Поверь, Андрей, так лучше.
Возможно, так и правда было лучше: перед глазами Андрея всё время плясали багровые круги, а каждое движение причиняло боль. Но сейчас, когда ему становилось легче, поспешный отъезд Ивана нравился всё меньше. Если военная операция по приказу государя – что там скрывать? Андрей не сомневался: Иван доверял ему.
Он всё ещё был занят этими мыслями, когда очередной незваный гость свалился, как снег на голову.
– А я к вам, – без церемоний начал Даниэль Васильевич Миллер, – простите за вторжение. Вот, принёс хорошую книгу про Александра Македонского, весьма занятно… Господи помилуй, это что же с вами?!
– Да вот, – криво улыбнулся Андрей разбитыми губами: лицом он покуда не успел заняться. – Шёл поутру с ассамблеи, нетрезв был, упал…