Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 33)

С этим ещё предстояло разобраться, пока же следовало понять, что происходило дома и как ему самому теперь быть.

– Как вы жили с отцом всё это время? – спросил Андрюс.

Иева удивлённо взглянула на него.

– Да ведь ты сам, братец, заботился о нас, камни драгоценные посылал. Тихон прибегал, отдавал их мне прямо в руки! Мы с батюшкой хоть и не ведали, откуда у тебя вдруг богатство такое взялось, – а только знали, что ты про нас помнишь, на произвол судьбы не бросаешь! Я и продавать-то их не успевала – нам с отцом мало нужно! Вот только матушка бедная… Если бы она хоть весточки от тебя дождалась!

Андрюс стиснул зубы. Гинтаре! Это всё она! Он теперь припомнил смутно: да, она ведь велела Тихону взять у неё драгоценный камень, отнести его семье! Выходит, всё это время она не забывала заботиться о его родных… Как же он-то сам совершенно о них позабыл?

Он сжал кулаки при мысли, что, пока он наслаждался любовью дива лесного да упражнялся с магией изумруда, его мать умирала от горя и тоски по нему! А Гинтаре за всё это откупалась драгоценными камешками!

– Что с тобой, Андрюс? – Иева робко взяла его за руку. – Дурно тебе? Или не рад, что вернулся? А мы с отцом что ни день молились за тебя, как матушка покойная завещала…

– Рад. Рад, что вернулся. Вы простите меня, Бога ради!

– За что же, Андрюс? – искренне удивилась Иева. – Ты никогда в жизни ничего дурного не делал! А камни свои возьми: их там много собралось, вон – в шкатулке матушкиной лежат.

Сестра взглянула в окно и торопливо вскочила.

– Ох, что же это я! Уже солнце высоко, а я тут с тобой заболталась! Ты ведь издалека приехал, верно, голодный? Я сейчас!

– Издалека, да, – пробормотал Андрюс, сгорая от стыда.

Он понимал, что родные захотят знать, где он был всё это время, но никакие силы не заставили бы его рассказать об этом отцу и Иеве, или даже матери, будь она жива. Разве что Ядвиге он, пожалуй, смог бы довериться. Андрюс чувствовал, что не может сваливать вину на одну лишь Гинтаре с её колдовством – он не мог избавиться от мысли, что, возможно, сумел вернуться бы гораздо скорее, если бы не блаженная жизнь с Гинтаре и его тяга к ней.

Через несколько дней Андрюс полностью восстановил силы и даже начал уже привыкать к окружающему миру заново. Первый раз в жизни ему не приходилось думать о куске хлеба – благодаря щедрости Гинтаре семья была вполне обеспечена на несколько лет пусть и скромной, но не голодной жизни. Андрюс собирался отправиться на верфи, поздороваться с Овсей Овсеичем, узнать от него, что происходит в мире: сестра и отец жили, как и раньше, замкнуто и мало могли рассказать.

А ещё ему на давало покоя сожаление от последней встречи с государем – тот приказал ему следовать за собою, а он, Андрюс… Впрочем, что толку казниться попусту? Он не скрывал от себя упорной надежды всё-таки встретиться с его величеством ещё раз и наконец-то взяться за настоящее дело! И тогда он упорной работой вновь приобретёт доверие государя, станет опять кормильцем семьи, и вернёт Гинтаре её подарки! Ну хотя бы какую-то их часть.

Думая о Гинтаре, вспоминая её дивную красоту и нежность, Андрюс, разумеется, тосковал и желал её… Но сейчас он мог заставить себя отвлечься на более насущные дела – и с удивлением спрашивал себя, как мог настолько поддаться действию её дурмана, что позабыл обо всём на свете? А вот встреть он Гинтаре сейчас – неужели опять бросился бы в эту страсть, как в омут, с головою?

Стоял морозный солнечный день, и Андрюс впервые после своего возвращения испытал подлинную радость. Вот сегодня он и пойдёт на верфи, попросит Овсея Овсеича не гневаться на него – авось, мастер не прогонит любимого работника, позволит взять в руки инструмент, вспомнить былые навыки! Андрюс даже засмеялся от радости.

И тут в двери громко постучали. Хозяйка прошаркала в сени; раздался чей-то незнакомый голос, спрашивали его, Андрюса. Он надел кафтан, пригладил волосы; в горнице стоял человек, показавшийся смутно знакомым… Человек коротко поклонился – и тут Андрюс вспомнил. Это же их соотечественник, сын дедова близкого друга! Когда семья Андрюса жила в Смоленске, этот юноша со своим отцом несколько раз бывал у них в гостях.

– Здравствуйте! Узнали, пан Андрюс? – вопрос был задан по-польски, и Андрюс ответил на том же языке.

Затем он пригласил гостя отобедать и переночевать у них. Но тот покачал головой.

– Не могу, к сожалению. Ваша семья здорова? Как пани матушка?

– Матушка умерла, – коротко ответил Андрюс. – Я ещё не успел сообщить деду.

– Соболезную. Так вот, – гость достал из-за пазухи несколько листов бумаги, – у меня для вас письмо от вашего деда – в собственные руки. Пришлось для этого несколько удлинить мой путь, но ваш дед – друг моего отца, я не мог отказать. Прочтите немедля. И от себя добавлю: будьте очень осторожны, пан Андрюс.

18. Прошлое догоняет

Декабрьским утром инженер Корчмин в тёплом камзоле и шерстяном плаще вышел из домика глянуть какова погода. Накануне ледяной дождь сменялся мокрым снегом – и казалось, никогда не ударят долгожданные морозы, что позволят начать, наконец, настоящую работу над закладкой крепости. Сегодня же – о чудо! – небо наконец-то прояснилось, ветер утих. Под ногами вкусно похрустывал ледок. А когда инженер спустился ближе к морю, его глазам предстало невиданное зрелище: вчерашние буйные волны Балтики застыли, скованные морозом, в самом фантастическом виде! Корчмин остановился в изумлении, а шедший рядом Гаврила с подзорной трубой в руке ахнул и недоверчиво засмеялся.

– Экое диво, ваша милость! Как это за ночь мороз-то так разошёлся! Кабы вот наш новичок вчерашний повременил один день, так не пришлось бы ему через брод по пояс в ледяной воде топать! По льду бы прошёл.

– Лёд, верно, ещё ненадёжен, – возразил Корчмин. – Надобно команду дать полкам, чтобы не смели с берега на лёд покудова спускаться. Да и новичок этот… Поди-ка Гаврила, глянь, как он там, не расхворался за ночь?

Когда Гаврила переступил порог лазарета, Андрей был уже на ногах, одет и умыт. Он поздоровался и спросил, когда инженер приказал выходить на работу. Гаврила всматривался в новичка с изумлением: вчера он сам буквально на руках принёс его сюда и уложил на лавку, а сегодня, гляди-ка!

– Ни за что бы не поверил! Мы с его милостью уж думали, как бы не хоронить тебя через несколько дней пришлось, а ты, вишь, оклемался!

– Это всё пустяки, – сдержанно улыбнулся Андрей. – Спасибо тебе, Гаврила, за беспокойство.

Несколько дней спустя, когда они с ребятами из Толбухинского полка прорубали лёд и опускали туда ряжевые срубы, наполненные булыжником, он старался работать изо всех сил, намеренно не позволял себе ни на мгновение расслабиться. Он хотел довести себя до изнеможения, чтобы потом поесть и повалиться замертво спать. Так не хотелось больше ни думать, ни бояться, ни вспоминать.

В какой-то момент Андрей позавидовал товарищам – это были всё солдатики из простых семей, и все думы и мечты их тоже были простыми: вот бы скорее закончить службу, получить вознаграждение, отправиться домой, заняться хозяйством, стать полегоньку на ноги… Да вот не скоро, как говорили, это случится!

Но даже работа не могла полностью отвлечь его от непрерывно кружащихся мыслей, всё об одном и том же. Если он сумел сюда добраться, если здесь его никто не будет искать, если с сестрой и отцом, оставленными во Пскове будет всё в порядке… Андрей приказывал изумруду «молчать»: что бы ни случилось – не вспыхивать, не поддерживать его сил – иначе, если кто-то, не дай Бог, заподозрит, что с новым работником что-то не так, могут и заинтересоваться всерьёз, кто он такой и откуда. Вот тот же инженер Корчмин, который наблюдал за ним с любопытством, или вчерашний прапорщик, что проводил его в офицерский домик. Пока они ничего не заметили, но всё же, пожалуй, он привлёк слишком много внимания своим странным появлением на Котлине.

Андрей опускал глаза и ещё усерднее принимался колотить ломом лёд, не щадя себя, помогал солдатикам таскать тяжеленные бревенчатые срубы…

Он не скрывал от себя, что была минута, когда ему в голову пришла мысль о бегстве обратно, в зачарованный лес, в объятия Гинтаре! Ведь она, наверное, примет его, не прогонит, а там Андрюса уже никто никогда не найдёт. И тут же он устыдился собственной трусости и малодушия. Нет, разумеется, это не выход. Однако, благодаря письму, полученному от деда, снова, в который раз уже разбивались в прах его надежды начать новую счастливую жизнь.

«Я пишу к тебе, Андрюс, – говорилось в письме, – так как не верю в то, что говорит про тебя мой сын Кристиан. Знай, что я возражал и возражаю против его обвинений, но, увы, повлиять на него не могу. С тех пор, как вы с семьёй покинули Смоленск, Кристиан сам не свой. Я не узнаю его. Правда, он и раньше был изворотлив и жаден сверх меры, но никто не называл его подлецом. Сейчас же… Больно писать такое о родном сыне!

Я расскажу по порядку. Как ты помнишь, перед вашим отъездом Кристиан обвинил тебя в поджоге цирюльни, причём совершенно безо всяких на то оснований. Никто из соседей не заметил тебя рядом с цирюльней в ту ночь, никто даже не видел никаких человеческих следов вокруг. Но Кристиан отчего-то уверился, что это ты!