Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 32)

– Я слышал, тут строительство большое будет, авось и я пригожусь.

– Что умеешь? – поразмыслив, спросил его Корчмин.

– Плотник, столяр. На верфи работал, на полотняном заводе. Корабли строили, парусами их одевали, канаты плели… Много чего делать приходилось.

– На верфи? А сам откуда такой взялся?

На лице новичка отразилось напряжение, точно он не мог подобрать слов. Да и жёсткий акцент давал о себе знать. Корчмин ожидал услышать, что новичок окажется иноземцем, но тот его снова удивил.

– Не знаю, не обессудьте. Не могу сказать.

– Как так?! – вытаращил глаза инженер.

– Меня мужик с телегою на опушке леса подобрал, там, слышно, разбойнички пошаливали. Вот с той поры я и не помню, кто таков. Ходил к лекарю, тот сказал: бывает такое, коли человека изобьют, по голове ударят. Сказал ещё: может, и вспомнишь постепенно.

Корчмин почесал затылок под париком. Н-да, удивительная история. Про потерю памяти он слышал, но чтобы вот так…

– Стало быть, что плотник – это помнишь, а кто, откуда – забыл? Ну-ну, вот ведь как оно бывает. Что, и как звать тебя, не знаешь?

– Ан… – начал новичок и осёкся.

– Чай, Андреем? – обрадованно подсказал инженер. – Видишь, вспомнил! А батьку твоего как?..

Новичок, названный Андреем, лишь покачал головой.

– Что же, могу я остаться работать здесь? Не пригожусь, так уйду.

Корчмин лишь удивлённо кивнул. Странный всё-таки этот Андрей. Кто, откуда – непонятно? Какого сословия – тоже; впрочем, он почему-то был уверен, что не крестьянин, не посадский и уж точно не из беглых. Поповского звания или, быть может, дворянин захудалый какой? Вот это вероятно. И где его родня, неужто круглый сирота?

– Родичи-то есть у тебя? – спросил Корчмин Андрея, но тот снова устало покачал головой: не знаю, мол.

– Ну, не знаешь, так ступай, Гаврила мой тебе покажет… Постой, а ты с кем приехал-то? Сколько уже здесь?

Андрей обернулся, слегка покачнувшись. Трепещущий огонёк свечи осветил его лицо; возможно, поэтому оно Корчмину показалось не просто утомлённым, а полностью обессиленным. Глаза запали, под ними обозначились чёрные круги, губы стали почти серыми. Странно, а в начале разговора выглядел обычно.

– Я с того берега… По броду перешёл. Есть брод… никто не знает, – его голос упал до шёпота.

– Что?! – изумлённо переспросил Корчмин. – Брод? Да ты не хвораешь ли? Эй, Гаврила!

– Чего изволишь, ваша милость? – подскочил денщик.

– Отведи этого… новичка в лазарет. Да скажи лекарю, ежели не протрезвеет сей же час да не займётся делом – завтра пятнадцать шпицрутенов получит! Сам прикажу, лично!

– Идём, парень, – обратился денщик к опиравшемуся о стену Андрею. – Эк тебя… И на что ж тебя сюда понесло?

– Завтра на работу выйду, – упрямо прошептал тот и вскинул прояснившиеся было глаза на Корчмина. – Сказал, буду, значит, буду.

– Ну-ну, иди, – проворчал тот.

Вот ещё подарочек навязался на его голову!

Лазарет находился в низком, длинном срубе рядом с баней. Хворых было немного, ибо попадать туда дозволялось либо со значительными увечьями, либо с лихорадкой, кровохарканьем или же желудочной хворью. Всё остальное считалось чепухой, лечения не заслуживающей.

Его уложили на покрытую сеном лежанку, укутали рогожей. Сквозь тяжёлую дрёму он слышал, как денщик Гаврила бранился с лекарем, обзывая того «свиньёй», затем дверь захлопнулась. Лекарь, кажется, подходил, мерил пульс, затем ему в рот влили какую-то жгучую жидкость… После этого неразборчивое бормотание стихло, дверь захлопнулась. Он с трудом приподнял тяжёлые веки: неподалёку спал солдатик со сломанной ногой, у печи трясся в ознобе пожилой капитан, по-видимому, попавший сюда надолго…

На новичка никто не смотрел. Он вынул из кармана перстень с тёмно-зелёным камнем, надел на палец; камень засветился мягко и нежно, точно свечка. Новоприбывший откинулся на спину, положил руку с перстнем на грудь… Мало помалу он стал дышать глубоко и спокойно, свинцовая бледность сошла со щёк, губы слегка порозовели…

Он расслышал шаги задолго до того, как Корчмин с Гаврилой появились перед низенькой деревянной дверью, и успел спрятать перстень в потайной карман.

– Смотри-ка, вроде согрелся да на человека стал похож! – удивился Корчмин. – Я-то уж испугался: небось, заразный какой, не дай Бог, гнилая горячка али похуже что… Ладно, пойду. Увидишь, что лекарь опять за чарку – так и говори. Дождётся у меня палок, ей-Богу!

Итак, у него получилось прибыть сюда, на Котлин. И даже, кажется, никто ничего не заподозрил, всё сошло гладко, кроме этого дурацкого промаха с «бродом». Но форсирование вплавь ледяного моря настолько обессилело его, что ничего лучшего Андрюс выдумать в тот момент не смог. Про брод он и правда слышал, вот только искать его времени не было.

Его мысли в очередной раз перенеслись во Псков, к отцу с Иевой. Последние оставшиеся у него родственники, если не считать деда в Смоленске и дяди Кристиана – смертельного врага.

Вновь и вновь он переживал миг, когда стучал в дверь дома вдовы рыбного торговца. Было раннее утро, стояла морозная, солнечная, поздняя осень. Андрюс распрощался с милосердным мужиком, что подобрал его у леса. Тот высадил случайного попутчика с беспокойством: да точно ли тебе сюда, а то вдруг забыл кто, откуда али напутал? Мужичок был убеждён, что на Андрюса напали разбойники, избили, раздели; его собственный шурин давеча пострадал от такого же случая, а после долгое время ничего, что было с ним, не помнил. Знал бы Андрюс тогда, как пригодится ему впоследствии эта сказка!

Он стучал долго; наконец дверь отворилась – выглянула старушка-хозяйка и удивлённо вскрикнула при виде Андрюса. Однако, без сомнения хозяйка узнала его, и это обнадёживало. Значит, не долгие годы пробыл он в волшебной чаще, в объятиях дива лесного!

Хозяйка, не переставая восклицать, впустила его. На вопрос: «где же матушка?» она печально всплеснула руками… И тут выбежала Иева, застыла, ахнула недоверчиво-радостно… Андрюс молча шагнул к ней, прижал к себе.

– Братец вернулся! Целый, невредимый? А то мы думали, ведьма тебя… – задыхаясь, говорила Иева. – Ты как исчез тогда…

– Вот видишь, цел, простите, коли можете, – отвечал Андрюс, стараясь, чтобы голос не срывался.

– Пойдём, пойдём к батюшке, – заторопила Иева. – Он всё спрашивал и спрашивал тебя… И сестриц покойных, Ядвигу с Катариной – тоже, – она всхлипнула, смахнула слезу.

В отличие от Иевы, которая совсем не изменилась, Йонас смотрелся седым стариком. Он не смог встать с кресла, только лишь приподнялся слегка, раздвинул губы в слабой, неуверенной улыбке.

– Андрюс, – проговорил, точно не веря себе. – Андрюс, сын…

Андрюс поцеловал холодную, дрожащую руку отца, коротко сообщил ему, что здоров и что беспокоиться и печалиться батюшке больше не следует. Впрочем, Йонас ничего не спрашивал: он всё время улыбался, не отрываясь, провожал взглядом каждое движение сына.

– Ну вот, слава Богу, – шёпотом сказала Иева. – И тебя узнал батюшка, и повеселел. Побудь с ним, братец, я завтрак принесу.

– Подожди! – Андрюс заботливо укутал отца, пообещал сей же миг вернуться и вышел с Иевой из комнаты. Затем, насколько мог ровно и спокойно, спросил о матери.

Оказалось, после того как он ушёл с Агне-ведьмой, мать кинулась к их знакомому католическому священнику и всё рассказала. Тот же, хотя и высказал сочувствие семье Андрюса, ничем, однако, их не обнадёжил: по его словам, если кто добровольно себя нечистой силе предал, то и всё тут, не будет ему прощения…

С той поры мать почти перестала есть-спать, всё молилась, днями и ночами на коленях стояла. Хотела отмолить сына своего единственного, что от её глупости и недомыслия душу свою погубил. Иева старалась убедить мать, что никто не виноват, что Агне-ведьма сперва обманула её, а затем заставила Андрюса последовать за собою. Но матушка была непреклонна. Она винила во всём себя, а слова священника ещё больше укрепили её в этих мыслях.

– Ох, лучше бы она с ксёндзом не беседовала, – горько говорила Иева. – После встречи с ним сама не своя была, говорила, что собственными руками погубила единственного сына. Она ни ела, ни пила, всё молилась. Обессилела совсем. А в один день упала на пол перед распятием и встать не смогла… Я к ней бросилась, пыталась поднять. А она мне: молись, мол, дочь, когда я уйду, за брата своего молись, а за меня молиться не смей… К вечеру матушке хуже стало; помчалась я за лекарем, привела, да только было уже поздно. Она мне успела сказать: «Андрюс вернётся, знаю, что вернётся. А ксёндзу вы не верьте, Андрюс ни в чём не виноват». А следующим утром Тихон прибежал – и мы с батюшкой поняли, что ты жив! Тихон, он как из ниоткуда, в окошко вскочил да ко мне на руки вспрыгнул, пока я у тела матери молилась. Я смотрю – вот так диво! В зубах у него цепочка, а на ней камень такой, на твой похож, только поменьше, – Иева почти рассмеялась сквозь слёзы. – Я и поняла, что это ты весточку прислал. Вот только матушка не дождалась… – Она опустила голову.

– Скажи, как долго меня не было? – задал Андрюс не дававший покоя вопрос.

Сестра подумала.

– Адвентус у нас нынче… Выходит, полных три месяца. А ты разве не знаешь?..

– И только-то?! – не поверил своим ушам Андрюс. – Лишь три месяца?

Но ведь Агне-ведьма говорила, что они с Гинтаре живут уж много лет! И Андрюс не усомнился в её словах – ему и самому казалось, что он пробыл в зачарованном лесу едва не полжизни!