Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 67)

– Ему нужна помощь, нужно к Календуле! – Пламя тянет меня за рукав, но я не поддаюсь.

– Она… – говорю я.

– Занята? – спрашивает Лётчик.

– Что-то типа того.

Наверное, когда тебя игнорируют изо всех сил, то находят себе куда более важные занятия. Наверное, Календула уж очень сильно занята, если не открыла мне дверь.

Лётчик и Пламя вдвоём поднимают меня. Пламя отходит к Лётчику, и я падаю. Падаю и разбиваюсь на куски.

– Не ударился? – Лётчик поднимает меня, а из моего левого рукава каменными осколками начинает вываливаться рука. Я и не заметил, как снова окаменел.

– О боже! – раздаётся шёпот Пламя.

Я спокойно снимаю правой рукой кофту, и часть каменных кусков сыплется на землю. Я смотрю на них, словно это не моё. Да мне и не больно вовсе. Камень не болит.

– Что мы наделали! – восклицает Пламя.

– Что это за херня?

Мне хочется смеяться. Наверное, ситуация ужасная, и дальше будет только хуже, но я хочу смеяться. Я же не могу совсем остаться без руки.

– Тебе больно? – спрашивает Пламя.

– Нет, – улыбаюсь я.

– Выпей это. Это кровь Змеи, она должна помочь. Хирург говорил, помнишь?

Вроде что-то говорил. Она выливает мне в рот солёную мерзкую кровь. А потом они решают проводить меня до дома. Я иду впереди, молча и медленно.

Интересно, каково это – быть без руки? Наверное, все будут смеяться надо мной или называть калекой. Наверное, я больше не смогу работать на ходках, меня выгонят из отряда, и я умру в одиночестве и нищете, всеми забытый. Наверное, Пламя будет приходить подкармливать меня, как бездомного, побитого жизнью трёхлапого пса. А я буду молиться на неё.

Какая жизнь! Мне хочется смеяться от своих мыслей. Ну, не может быть, чтобы я так по-дурацки лишился левой руки.

Они провожают меня до самой квартиры и решают остаться. Конечно, я ведь теперь калека и мне нужна помощь. Пусть остаются. Мне плевать.

Перед сном лишь задаю один вопрос:

– Календула меня теперь выгонит?

Я не помню, что они мне отвечают, но ответ явно длиннее ожидаемого «да» или «нет». Я забываюсь сном.

Утром просыпаюсь без похмелья. Ночь помню как вчерашний сон. Всё произошедшее где-то далеко и не со мной. Щупаю руку, точнее, то, что от неё осталось.

У меня, и правда, только половина левой руки.

Рука не болит. Это странно. Когда Хирург соскрёб себе пыль с моего окаменевшего плеча, на моей руке, когда она вернулась в норму, остался след, словно по коже провели наждачной бумагой. Это место болело и заживало. А сейчас у меня нет половины левой руки, но я не чувствую никакой боли, даже лёгкого дискомфорта. Словно я всегда был инвалидом. Да. Пожалуй, с момента своего появления в этом городе именно так я себя и ощущал. А теперь и стал таким. Что внутри, то и снаружи.

Пламя ещё спит. Она кажется такой маленькой и беззащитной. Я рассматриваю её лицо: нос, чуть приоткрытый рот, через который она дышит, ровные брови… Прядь волос закрывает её щёку. Мне хочется погладить её.

Пламя просыпается, оглядывается и замечает меня.

– Не хотел тебя будить.

– А где Лётчик?

Я и забыл про него.

– Не знаю. Я не видел, как он ушёл.

Хорошо, что он ушёл.

– Тебе помочь? – она подходит ко мне. – Мы обязательно что-нибудь придумаем. Какой-нибудь протез.

Поддерживать жизнь там, где всё мертво, не просто глупо или бессмысленно, а смешно. Кому я теперь нужен такой однорукий? Я не особо-то был нужен с двумя руками, а сейчас и подавно. Наверное, надо меня оставить. Как оставляют больных умирать на койках.

– А знаешь, – Пламя воодушевляется, – у меня для тебя кое-что есть. Вставай, идём!

У неё есть что-то для меня. Для меня! Это вселяет надежду. Дурацкую надежду, выдутую из стекла. Если её пережать, она сломается и больно раздерёт мою грудь. А если нет – спрячет моё сердце под стеклянным колпаком.

– Нужно сначала поесть, – говорю я.

– Нет, – возражает она, – нам нужен голодный желудок. Хочу тебя кое с кем познакомить.

Шлюха. Я слышал уже о Шлюхе и о Доме Шлюхи. Но мне всегда казалось это каким-то несерьёзным баловством. Наверное, это как курение. Сначала ты просто решаешь попробовать, а потом уже не можешь без этого.

Интересно, без чего не может Пламя? А Календула? Она, вообще, ходит сюда? Лётчик изображает из себя примерного послушного паиньку, так что вряд ли он светит тут своей задницей.

В процедуре, которую заказывает Пламя, задействованы тени. Они пугают меня, но Пламя спокойна, и я тоже стараюсь быть спокойным, хотя их такое близкое присутствие мне не нравится.

Тень будто что-то высасывает из моей руки. Я чувствую, как опускаюсь на дно. Я думал, то, что я испытываю, и есть дно, но истинное дно оказывается глубже. Словно вся толща воды давит на моё тело, ещё чуть-чуть и расплющит меня. Мне хочется плакать.

Я маленький. Крошечный. Совершенно бессильный против этого города. Он не слышит и не видит меня, не пытается мне помочь. Я хочу почувствовать себя частью чего-то большего и значимого. Я хочу быть большим и значимым, но я чувствую себя лишь маленьким и ничтожным. Я песчинка в пустыне.

Но потом всё меняется. Что-то тёплое, светлое наполняет меня. Я песок, я тёплый песок под солнцем, ветер перебрасывает меня туда-сюда, и я чувствую себя таким лёгким, что всё вокруг просто не имеет значения. Я могу летать, хоть у меня и нет крыльев. Но я могу летать. Я могу стать жемчужиной в море. Воодушевление переполняет мою грудь.

Когда сеанс заканчивается, Шлюха приносит нам поесть. И мы едим. Мне нравится находиться в комнате с Пламя, нравится делить с ней пищу. Мне нравится с ней говорить. Мы говорим с ней о чём-то, кажется, неважном, а потом я, сам от себя того не ожидая, произношу:

– Давай встречаться.

Я бы этого хотел. Да. Именно с Пламя. С ней так хорошо и спокойно. Я чувствую себя целостным, пусть и без руки.

– Что? – переспрашивает она.

– Ты мне нравишься. Давай встречаться.

– Но есть кое-что, что…

Я не хочу, чтобы она портила этот момент.

– Неважно. Просто скажи да или нет.

И она говорит:

– Да.

Мне хорошо с Пламя. Мне хорошо с Пламя, пока мы посещаем Шлюху. Пламя полна жизни, не замечал за ней этого раньше, этой живости. Календула холодная как ночь, а Пламя как рассвет. Календула не выгоняет меня из отряда. Она вообще ничего не говорит про мою руку, видимо, делает вид, что всё в порядке. Пусть так. Сейчас это уже не имеет никакого значения. Мне хочется быть ценным для Пламя. В Пламя всё хорошо, кроме одного – она не подпускает меня к себе близко. Не знаю, как объяснить. Вот мы вроде вместе, но ей будто иногда неловко за меня. Потому что у меня нет руки?

Она не хочет со мной близости. Она не хочет спать со мной настолько, что она не приглашает меня к себе, а когда я зову её, отказывается. Словно она не до конца уверена во мне. Из-за этого мы часто ругаемся. Она говорит, что ей нужно время, и я ей его даю. Но ей мало. И всё идёт по кругу.

Мы ссоримся и даже можем не разговаривать несколько дней. Меня бесит это её упрямство. В дни ссор она проводит время с Лётчиком. Явно мне назло. Почему не с Пантерой или Русалкой? Конечно, ей нужен Лётчик, кто же ещё. А он и рад её поддержать. Я вижу, как он смотрит на неё, и тогда я иду мириться, потому что Пламя моя.

Ссоры становятся рутиной. По ним можно вести календарь. Когда я узнаю, что после ходки Лётчик провожает её до дома, пока я с парнями тащу самородки к Хирургу, я решаю разобраться и поставить точку.

Я встречаю его в его же районе. Он удивляется, завидев меня. Вечереет, и он, кажется, куда-то направляется.

– Что-то случилось? – спрашивает он. – Что-то с Пламя?

– С ней всё отлично, – отвечаю я, не считая, что мы снова поругались.

– Хорошо, – он молчит. – Тебе нужен я?

– Отстань от Пламя.

– Что?

– От Пламя отстань.