Ксения Сабельникова – Тишина, с которой я живу (страница 61)
Она подходит прямо ко мне и пытается помочь мне подняться.
– Как ты здесь оказался? – она раздражена. – Ты новенький?
Ей удаётся поднять меня. Я выше её на полголовы, и теперь она смотрит на меня своими чистыми глазами снизу вверх. Она совсем не боится меня. Она так близко. И от неё пахнет чем-то очень приятным.
– Это что за хмырь? – раздаётся позади неё.
Несколько недружелюбных парней приближаются к нам. От испуга я делаю резкий шаг назад, но девушка удерживает меня. Она смотрит на них, потом резко поворачивается ко мне и быстрым полушёпотом говорит:
– Либо ты скажешь, что ты в моей команде, и они тебя не тронут, либо ты не с нами, и я за них не ручаюсь.
Решать нужно немедленно. Это пугает. Я не знаю её, хоть она меня и завораживает, я не знаю их. Я молчу, боясь сделать неправильный выбор.
Она перестаёт держать меня, поворачивается к парням и уверенным голосом произносит:
– Это новенький, он теперь в нашей команде. А наши неприкосновенны.
Кажется, эта новость совсем им не по вкусу. Их грозные лица становятся ещё суровее. Я один, а их пятеро. Даже если и драться… Вспоминаю девчонку из ночного дома. Она загорелась. Они тоже буду гореть? Или они могут что-то ещё? А
– Но, Календула… – говорит парень в капюшоне, но девушка его обрывает:
– Меня ждут. Объясните ему всё, приведите в порядок.
Парни молчат.
– Вам ясно? – она чуть прикрикивает на них.
– Да, – разноголосо отвечают они.
Она снова поворачивается ко мне и с какой-то озабоченностью в голосе произносит:
– Ты случайно никого больше не видел тут? Возле дома или в округе? Кудрявого черноволосого парня.
Я машинально хватаюсь за волосы. Может быть, я кудрявый. Она поджимает губы и, даже не попрощавшись ни со мной, ни с парнями, уходит.
Я не знаю, помогла она мне или нет, но оставаться с этими парнями мне не хочется. Когда Календула скрывается за поворотом, парни подступают ко мне. Я не чувствую себя их добычей, нет. Я словно урод в передвижном цирке, на которого собрались посмотреть. Отступать бесполезно, а нападать тем более.
– Давно ты в городе, новенький? – парень в капюшоне потирает бороду.
– Нет, – я звучу неуверенно, совершенно не скрывая свой испуг.
– А чё делал у дома Календулы? – спрашивает парень со вставным золотым зубом.
– Я… я…
Не знаю, стоит ли мне говорить, что было ночью. Мне не хочется им ничего рассказывать. А
– Я бежал… – выдавливаю из себя.
– Чё, прям бежал к Календуле? – парень в капюшоне неодобрительно склоняет голову на бок.
Хмурюсь:
– Я не понимаю.
Они усмехаются. Все они. Это мерзко. И устрашающе.
Парень кладёт посиневшую руку мне на плечо, и меня пробирает от холода.
– Календула наша. Наша, усёк?
Я их не понимаю.
– Мы её с тобой делить не будем, – подхватывает парень в капюшоне. – И если что пойдёт не по-нашему, то херня эта вся неприкосновенность. Ты понял? Она наша. Она это знает. Ей просто поиграться хочется, нас подразнить за то, что мы устроили.
– Был тут один… – вступает парень, убирая свою холодную руку с моего плеча. – А куда делся? – обращается он к своим.
Парень, о котором она спрашивала?
Я уже жалею, что не отказался от её предложения. Надо будет отказаться, как только она вернётся. Да.
– Убито выглядишь, новенький, – усмехается парень, обнажая свой золотой зуб. – Давай приведём тебя в человеческий вид, что ли. Мы неплохие, ты не думай, просто ты Календулу не трогай, и всё будет зашибись. Договорились? – он протягивает мне руку.
Я неуверенно киваю и как можно увереннее пожимаю руку.
Они отводят меня в квартиру одного из них и дают мне помыться. Раздеваясь в ванной, снимаю носок и замечаю, что пальцы моей левой ноги каменные. По-настоящему каменные. Я трогаю их. Они и на ощупь как холодный камень. Пытаюсь согнуть их мышцами, пошевелить ими как-то, но бесполезно, они не слушаются меня. Тогда я рукой пытаюсь согнуть их. Прилагаю небольшое усилие, и мизинец на моей ноге с характерным хрустом трескается. Я тут же убираю руку. Тонкая, совсем неглубокая трещина у самого основания пальца.
От паники пересыхает в горле. Я не знаю, что делать. И просто залезаю в горячую воду.
Я лежу в ней несколько минут, расслабляясь, меня даже немного клонит в сон. Из этого состояния меня резко выдёргивает боль. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Стиснув зубы, я смотрю на пальцы ног. Они все теперь обычные. Я тихонько трогаю мизинец, и становится больно.
Вытаскиваю ногу из воды.
Вокруг мизинца всё опухло, от лёгкого прикосновения всё болит. Я стараюсь быстро помыться, одеться и выйти к парням. Ступать больно. Я стараюсь делать вид, что всё в порядке, но ходить как все я не могу.
Они ждут меня на кухне, что-то обсуждая, расположившись кто где: двое на стульях, один у окна, ещё двое на полу, подпирая спинами плиту и холодильник. Они объясняют мне про ходки, кристаллы и Хирурга. Я слушаю их, но словно не слышу. Очень часто переключаюсь на боль в мизинце. Они спрашивают, всё ли мне понятно. Я машинально киваю, лишь через мгновение осознавая, то слушаю их вполсилы. Разберусь. Лишь бы сейчас не подохнуть от боли.
Мне не хочется показывать свою слабость. Может, потому что я действительно слаб. А может, потому что я всё ещё нахожусь в замешательстве.
Они начинают подниматься, и я следую их примеру.
Парень со вставным зубом всматривается в моё лицо, прищурив левый глаз. Он рассматривает меня, будто критик работу в музее, ища изъян: глаза бегают, пытаются уловить мелкие детали моего лица, но не улавливая целостную композицию.
– Ты какой-то бледный. Неважно себя чувствуешь? – интересуется он. Его беспокойство о моём здоровье не кажется праздным и тем самым настораживает. – Ты говори, если что.
– У меня болит… – почему-то признаваться до конца не хочется. Подумаешь, мизинец, какая малость!
– Мы тебя не трогали, – тут же защищается он.
– Это я сам. Ночью, – вру. – Кажется, ногу подвернул.
– А, ну это дело поправимое, – он хлопает меня по плечу. – Надо к Швее тебе, она посмотрит. Она во баба, лека́рка или типа того. Я отведу. Без проблем, – он замечает мой неодобрительный взгляд. – Календула убьёт, если узнает, что с тобой что-то не так. И на кой ты ей, вообще, сдался…
И на кой я ей, вообще, сдался? Странно. Эта фраза теплом разливается по моему нутру.
Мы спускаемся, и я просто следую за ним, стараясь делать вид, что чувствую себя превосходно. Ботинок на левой ноге неприятно жмёт.
– Меня зовут Старик. Тот борзый парень в капюшоне – это Броненосец. А парень с холодной рукой – Холод. Есть ещё Шквал – тот, что повыше, и Лезвие. Он пониже. Тоже борзые ребята. А, ну, и пара девчонок: Русалка да Пантера, – а потом он мечтательно добавляет. – И наша Календула.
А потом он замолкает, погружаясь в свои мысли, что меня вполне устраивает. Болтовня только усиливает ощущение боли. У дома Швеи нам приходится сесть на ступеньки, потому что Швея нам не открывает. Может, делает вид, что её нет дома.
Старик вытаскивает пачку сигарет и предлагает мне закурить. Я отказываюсь. Не хочу ничего брать от малознакомого человека. Едва он тушит спичку, как замечает полную женщину небольшого роста, направляющуюся к этому дому.
– Вот зараза, только закурил, – Старик поднимается. – Чего сидишь? Задницу оторвал и марш лечиться. Швея! – он улыбается. – А мы к тебе. У нас тут проблемный новенький.
– Доброго, мальчики, – она не смотрит на нас, вставляет большой ключ в замок. – Новенький? Ещё один, – вздыхает. – Ну, заходи, раз новенький, – она открывает дверь и широким жестом приглашает внутрь. – Старик, ты с нами?
– Не, я покурю, – а потом он обращается ко мне: – Дорогу запомнил? Не потеряешься?
Я опять машинально киваю, хотя здания тут похожи друг на друга. Даже если заблужусь, кому какое дело…
– Ну, покеда! – он поднимает ладонь вверх, прощаясь.
Дом Швеи маленький. Мне кажется, сама Швея здесь кое-как помещается, а тут ещё и я. Потолки невысокие давят на меня. Большой. Больной. Явно не к месту в этом доме.
– Ну, чего стоишь в проходе? – она чуть толкает меня бедром, чтобы я дал ей пройти на кухню. – Садись, рассказывай, что болит. Только давай по делу, у меня и без тебя забот сегодня полно.
Я молча сажусь на стул и снимаю ботинок с ноги вместе с носком.