Ксения Родникова – Мэтт, которого нет (страница 4)
Он, кажется, и забыл, как она выглядит. Тетя почему-то прячет ее фотоальбомы. Лишь одна мамина фотография – детская – висит в прихожей в белой рамочке. На ней круглолицая девочка лет десяти с лохматыми черными волосами и угрюмым взглядом. Эта девочка стоит на ветру, беззащитно обняв одну руку другою. Ее белое до колен платье треплет ветер. Она выглядит такой одинокой и потерянной. Такой незлой, такой вдумчивой…
Размышления приводят Мэтта вовсе не к школе, – а к дикой яблоне, что растет на поляне за полкилометра от дома.
Кажется, Мэтт часто играл тут с какой-то подружкой в детстве. И яблоня сохнуть начала именно в те времена. И красную ленту, – ее все силится и силится распутать ветер – они закинули на ветви дерева тоже тогда. Стоял теплый летний вечер, они запыхались от догонялок, и девочка – кажется, ее звали Вера – сказала загадочно, что должна оставить «ниточку – как дорогу – к себе». И если когда-нибудь Мэтту будет одиноко, он всегда может прийти к ней по этой дороге.
Странно, как это Мэтт позволил Вере сделать этой «ниточкой» ленту для волос его мамы. Она ее вплела в последний день своей жизни. Жутко думать, но часть ленты пропиталась ее кровью. Тетя хорошо прятала эту вещь. И очень сильно ругалась, когда увидела ее на дереве за домом. Очень сильно.
Мэтта посещает очередная безумная идея: а почему бы не проверить, что будет, если он к ней прикоснется? Что, раздастся гром, земля поползет трещинами, и Мэтт полетит в тартарары?
Все это бред! Маленькому мальчику еще можно его простить, но подростку? И вообще, цифровые часы на запястье уверяют, что Мэтт опоздал на первый урок.
Прежде чем уйти, Мэтт еще раз окидывает взглядом одинокое безжизненное дерево.
Когда он был совсем маленький, то мама читала ему возле этого дерева сказки, которые сама же и придумала. Сказки про ее жизнь, так она говорила. Она редко была с ним нежной – но в такие минуты прижимала Мэтта к себе, гладила по голове и шептала на ушко истории: «Чтобы даже ветер не услышал». А мальчик хватался за ее черные толстые косы, жмурил глаза и боялся, что вот-вот, и ветер унесет это мгновение в прошлое. И не будет мамы, и не будет ее диких страшных сказок, и не будет объятий.
Их и в самом деле больше нет и не будет.
Ветер все унес.
И сейчас яблоня мертва. Стоит одна в захолустном поле. И только алая лента, привязанная когда-то в детстве к ее веткам, машет ему, зовет: «Отпусти… Отпусти!..»
Ветер толкает Мэтта в спину, напоминая, что пора идти. Мэтт слушается, но по дороге в школу не может заглушить в ушах голос маленькой Веры из его детства: «Приходи ко мне по проложенной нами с тобой дороге. Твой город ждет тебя, помнишь? Только так ты не будешь одинок. Поверь, только так».
«Нет, замолчи», – обращается он к ней мысленно.
«Почему же, Мэтт? Это ведь я спасала тебя от тоски в то лето, помнишь? Когда Евы не стало, когда семья развалилась, и тебе казалось, что ты совсем один. Без защиты… Так что ты должен слушать меня. Приходи. Приходи. Приходи…»
Голос учителя выводит Мэтта из мира раздумий. Точно, сейчас же литература.
– Митрофан, покажи свое эссе, пожалуйста.
Хихиканье одноклассника за соседней партой отчего-то лишает Мэтта способности и двигаться, и говорить. Мэтт зол на себя за это, но ничего не может поделать.
Мальчик школу ненавидит. Сама учеба – это, конечно, неплохо. Здорово получать новые знания – но только когда твоя голова не пухнет от домашних проблем. И как вообще его одноклассники все успевают? И у них не безоблачная жизнь, наверное. Не то чтобы Мэтт с кем-то кроме Кира общался, но ему все равно с трудом верится, что в жизни бывает как-то безоблачно.
И все же Мэтт признает, что проблема, скорее, в нем, чем в школе. Он – нелюдимый, неуверенный, не разбирающийся в людях. Трусливый, прямо сказать. Такие качества не в почете. Кто-то, вот, тот же Кир, находит себе тучу друзей, занятий. На секцию по бейсболу записался и в литературный кружок, который проводят в школьной библиотеке. Разносторонняя личность.
А Мэтт… Мэтт даже не может вытащить тетрадь, тыкнуть пальцем в страницу, полную пустых клеток и сказать: «Да ничего я не сделал, расходимся».
– А он завис, Никита Владимирович, – хихикает хулиган, который нападал на Кира – при взгляде на него у Мэтта глаза наливаются кровью. – Он всегда зависает, как сломанный, никому ненужный компьютерный хлам.
Мэтту бы вскочить с места, врезать этому уроду и показать и себе, и другим, чего он стоит…
А Мэтт сидит на месте.
И молчит.
И слышит усталый голос Кира с задней парты:
– Никита Владимирович, ну вы же знаете Митю. Оставьте его в покое.
Учитель смущенно кашляет в рукав и отводит от Мэтта глаза:
– Мда… Мда… Ладно, понятно все с тобой. Это «двойка», Митрофан.
А Кир возмущается – несмотря на то, что Мэтт его предал, оставил, бросил одного…
– Да послушайте же вы! Понимаете ведь, что когда он волнуется, то его «вырубает». Зачем вы так?
– А что ты мне предлагаешь сделать? Он никогда не выполняет домашнюю работу. Мне на это закрыть глаза?
– Да я не знаю, я учитель что ли?
– Вот именно, Кир. Ты не учитель, учитель здесь – я. И мне решать, как вести себя с учениками, не выполняющими домашние задания. Но, так и быть. Раз у тебя такой смелый и верный тебе друг, Митрофан, ты можешь придумать свое эссе на ходу, у доски. Так, давай, выходи. Тему тебе напомнить?
Тему Мэтт хорошо помнит. Но делиться сокровенными мыслями не готов. Девочка, сидящая с ним за одной партой, пихает его локтем в бок:
– Ну ты что сидишь? Знаешь же, что у тебя все получится, если честно поделишься своими мыслями. Никто не будет над тобой смеяться… – она презрительно поглядывает на «шутников». – Никто не будет над тобой смеяться из умных и здравомыслящих людей.
Мэтт вздыхает… и идет к доске. Кто-то из одноклассников даже давится от удивления. Да и сам учитель едва ли в силах это скрыть, глазами будто бы кричит: «Оно что, живое? Оно умеет двигаться и… говорить?!»
Мэтт прочищает горло и смотрит на свою соседку за партой. Евгения улыбается.
Все становится хорошо.
– Вы задали интересную тему для эссе, Никита Владимирович: «Кто я?» Вот только одна загвоздка: а вы-то сами можете себе ответить на этот вопрос?
В классе загорается тишина. Учитель хмурится.
– Вам сколько, Никита Владимирович? Вы только пару лет назад окончили институт. Двадцать шесть? И что – как вы думаете, можно на самом деле ответить на вопрос «Кто я?». Да откуда я знаю, кто я! И вы – откуда знаете, кто вы? Блин, и я сейчас вообще не про: «сын», «учитель», «друг детства твоей покойной сестры, который почему-то предпочел забыть, что когда-то с тобой разговаривал вне школы». Кто вообще знает ответ на этот вопрос? Мы вот литературу тут изучаем. Стихи читаем, романы. Писателю может быть под семьдесят, но в большинстве анализов его творчества мы увидим, что так или иначе тема поиска себя прослеживается на всем его творческом пути. Я думаю, что понять ответ на вопрос, который вы задали в эссе, Никита Владимирович, можно только в последние мгновения перед смертью. Потому что вот тогда история и становится дописанной. А до тех пор… если ты сегодня добропорядочный гражданин, это не значит, что завтра жизнь не толкнет тебя на преступление. Если ты отпетый мошенник, это не значит, что раскаяние не настигнет тебя и не заставит поменяться. Жизнь – непредсказуемая, так почему я уже в шестнадцать лет должен знать ответ на вопрос: «Кто я?» Почему – в следующем году выбирать профессию? Ведь все, что я до сих пор делал – это шел по проторенной кем-то давно дорожке. А может, это и не моя дорожка?
– Ты все сказал?
– Да, все. Не считаю нужным лить дальше воду.
Звонок, знаменующий окончание урока, не в состоянии поднять удивленный класс. Многие шепчутся: «А он прав», «Я и не знала, что Митрофан такой умный», «Ну конечно, он же молчит все время», «Ого, я тоже хочу так уметь разговаривать».
Молодой учитель не рад.
– Просто замечательно. Прямо сейчас пойдем к директору, Митрофан.
Мэтт ухмыляется. К директору – нашел, чем его испугать! Это же его дядя Рим, ну или Рим Сергеевич, как он привык его называть из-за школы. Дядя Рим часто играл с Мэттом в детстве, когда приходил в гости к тете Люсе. Насколько он знает, у этих двоих тяжелая история отношений, но вот тогда все еще было хорошо. А с дочкой дяди Рима они считали друг друга «женихом» и «невестой»… Это были годы, когда Мэтт еще не осознавал, через что ему пришлось пройти, и был беззаботен. Даже счастлив. И дядя Рим является частью этого.
Евгения толкает Мэтта к двери:
– Ну чего ты застыл? Пошли уже.
– Ой, а ты тоже пойдешь?
– Конечно, я пойду. Это же мой отец!
– Ну и странные ты вопросы задаешь, – удивляется Никита Владимирович.
Они добираются до кабинета директора через многочисленные лестничные пролеты и коридоры.
Мэтт рассматривает учителя. Н-да. И это тот человек, которого Мэтт, когда был маленьким, обожал. Человек, которого любила Ева. Стал стереотипным скучным педагогом. И на Мэтта за что-то взъелся… А ведь мальчик помнит, что учитель – это для него не просто способ заработка, а призвание. Он мечтал быть не таким, как все. Быть лучше, быть интереснее.
А теперь он еще зануднее.
«Странно, – думает про себя Мэтт. – Дети и подростки полны светлых мечтаний. Они уверены, что, повзрослев, сделают мир лучше. Что с ними происходит после двадцати, куда катятся их мечты? Никогда еще не видел человека, который прожил четверть века, а не разуверился в себе, в мире и в своих силах. Мы все ругаем школу – а что там, за стенами школы, что превращает людей в безликий фарш? И что делать мне – который раньше времени осознал, что его ждет?.. Мне некуда бежать».