Ксения Родникова – Мэтт, которого нет (страница 6)
И с Мэттом происходит то, что он и сам ненавидит в себе больше всего… Опять Мэтт ревет. И слава богу пока этого никто, кроме призрака, не видит.
Позорище.
– Я знаю, я тоже себя ненавижу, – надрывающимся голосом выдает Мэтт. Прячет лицо. Тупые слезы, тупой Мэтт, слабый, полудохлый придурок. Опять показал свою слабость, опять, идиот! Надо наказать себя… надо обязательно наказать себя. Мэтт достоин унижения. Мэтт слабый, Мэтт плохой.
Даже злой на него призрак подруги детства пытается его остановить.
Мэтт открывает дверь в класс. Учительница математики прерывает рассказ о построении графика квадратичной функции и глядит на него квадратными глазами.
Внутри себя Мэтт ликует. Мгновение назад он боялся, как самого жуткого кошмара, что люди застанут опять его в слезах. А теперь, во всей своей красе, сам пришел показаться. Сам! Ему больше не страшно.
Среди лиц одноклассников он выискивает Кира.
– Мить… – бормочет он. – Что с тобой происходит?..
Часть ребят весело гогочет и тычет пальцем в прокаженного слезами, самое лестное, приговаривая, что он «как баба». На что Мэтт отвечает:
– Пф, идиоты, как будто быть «бабой» – грех…
Часть ребят застывает в недоумении, а часть – смотрит с жалостью. Один Кир порывается подойти к нему, но Мэтт его останавливает:
– Да не нужно, Кир. Садись. Знаете, что я хочу сказать? Что меня достала эта тема со слезами. Если мне грустно, я плачу. Я не могу сдержаться. И это в ваших глазах делает меня слабаком. И в моих тоже. Я, может, и слабак. Одно не пойму: почему вы орете мне это с каждого угла?
– Да никому ты нахрен не нужен, – выкрикивают из класса. – Реви, сколько влезет, всем по-барабану.
– Вали отсюда, нам тут тему важную объясняют вообще-то.
– Да не, хрень полная, но интереснее, чем он.
– Хватит срывать нам уроки.
– Да ты достал уже внимание к себе привлекать, Митя! Что с тобой не так?
– Неуравновешенный…
– Ну, а мне кажется, он в чем-то прав…
– А ты вообще из-за каждой «четверки» в истерику впадаешь, молчала бы.
– Ну, а если мне плохо из-за этого, что я могу еще сделать?
– Да реви сколько влезет, только в тряпочку.
– Но почему? Я делаю что-то неправильное? У тебя что-то отвалится, если ты увидишь слезы?
– Да все вы, телки, такие. Ревы. Мужики – нормальные. А этот – «Митрофанушка» – недомужик.
В спор вмешивается Кир. Красный от возмущения, он бьет рукой по столу, привлекая всеобщее внимание:
– И это тебе решать, кто «настоящий мужик»?! Тому, кто лупит младшеклассников?
– И таких слабаков, как ты, урод. Рот свой закрой.
– Свои приказы, знаешь, куда засунь!.. А вы, – он обращается к учительнице, – вы смотрите, как Митю травят, каждый день смотрите, и ничего не делаете. Вам все равно! Даже сейчас, когда это происходит здесь, в вашем классе!
– Мальчик сам любит привлечь к себе внимание, – ровным голосом отвечает учительница. – Как ставит себя в коллективе, так с ним себя и ведут. Это его проблемы, не маленький. Нянькаться с ним никто не должен, и ты тоже. Оставь его, Митрофан жуткий манипулятор, а ты пляшешь под его дудку.
– А разве вы не должны нас учить таким штукам как любовь, добро и понимание? Мы же все знаем его биографию!..
Учительница протяжно вздыхает и что-то выводит в журнале.
– У вас по «двойке». И у тебя, и у Мити. Куда идти, вы знаете.
– Лучше – на другой конец земли, – подыгрывает кто-то из одноклассников. – Мы устали от его концертов, ну правда!..
– К директору, – учительница едва прячет ухмылку. – Сами дойдете, или и тут вас проконтролировать, чтобы ничего не учудили?
Кир недоволен, но слушается. Мэтт его останавливает, потянув за рукав пиджака.
– Не пойдем. Я только что оттуда. Ничего нового мне не скажут. Хотите – убейте меня что ли?
Учительница хмурит брови.
– Митрофан. Вызову опекуншу на разговор.
«О-о-о, эта старая грымза любит на досуге перемывать косточки ученикам во время чаепития с родителями», – думает Мэтт, а вслух говорит:
– Мне все равно. Это вы тут – плохой человек, а не я. Потому что вы – равнодушная и расчетливая. До свидания.
Она кричит ему вслед всякое. А Мэтт хватает Кира за руку и бежит. Подальше от криков, подальше от давления, подальше от призрака Евгении, подальше от школы и от позора, источник которого – нервный срыв. Бежит туда, где стоит мертвая яблоня. Туда, где в пять лет мама читала ему сказки. Туда, где колышется на ветру алая лента, испачканная ее кровью.
Кир не отпускает его руки. На лице – ужас, но руки не отпускает. Это дает Мэтту сил бежать быстрее. Колючий ветер бьет их по лицам, но они все равно бегут.
– Ты простил меня, – кричит Мэтт.
– Неа, – кричит Кир. – Но мы все равно дружим.
Кир. Отличник Кир. Тот, кого всем ставят в пример. Дружит с изгоем. Несмотря на шутки. Несмотря на то, что хулиганы его самого за это травят. Несмотря на то, что Мэтт бросил его в беде.
Кир – ненормальный. И, кажется, не понимает себе цену. Лучшее, что Мэтт мог бы для него сделать – это отдалиться от него, не портить его жизнь своими проблемами. Но мальчик знает, что Кир все равно придет к нему. И опять напомнит, что он – на его стороне.
У Кира рыжие волосы и веснушки. Он – это бабье лето. Принц из девчачьих снов в белой рубашке и черных джинсах. Не призрак, застрявший в мире живых, как Мэтт. Настоящий, живой человек. Любящий людей. Любящий себя. Любящий мир.
Ему можно доверять.
И Мэтт приводит его к мертвому дереву, на ветвях которого повязана алая лента. Он чувствует, что время пришло. Северный ветер бьет по лицу, по рукам и по животу. Вместо солнца, укатившего в преисподнюю, жизнь теперь освещает Кир. Руки Мэтта дрожат, а уши не слышат настойчивых требований одноклассника объяснить, «что тут за дичь происходит».
Мэтт тянется за алой лентой, а она тянется к нему.
* * *
Материнский шепот, ее сердитый взгляд, крик, полный ужаса, боль от ее рук. В угол забиться, спрятаться, перестать существовать. Лишь бы мимо прошла, лишь бы больше не тронула. «Мамочка, я люблю тебя, но боюсь сильнее, чем люблю». Злые мамины сказки про двух сестер-близняшек. Одна убила другую. Но та, на ком вина, душой чиста. Снова крик, снова боль от ее ногтей, которые вонзила в кожу. Почему ей нравится причинять боль? Так и должно быть?..
«У меня – самая лучшая на свете мамочка», – заставили в садике выучить с такой вот строчкой наивный детский стишок. Заставили лгать и целовать ее в щеку, потому что так надо. Потому что дети должны любить своих родителей. И неважно, что родители их не любят.
Любовь – это проклятие. Любовь – это отрава. Нельзя доверять, нельзя надеяться. Лучше не быть, никогда не рождаться.
Ворох воспоминаний давит на голову. Они всегда тут были, просто прятались. Истина станет явью. Истина станет явью… Нужно время. Немного времени, немного подготовки. Они застанут, когда не будешь ждать. Они исправят предначертанное будущее. Они – части Одного.
Глава 4. Одна мамина страшная сказка
«Мы с сестрой – близнецы. Елена и я. И у нас нет дома, родителей и смысла существования. Нам навеки четырнадцать, светлые волосы «под мальчика» никогда не отрастут, и мы прокляты быть вместе остаток времени, отведенный мирозданию. У нас нет другой компании, как одна другой, мы смертельно устали друг от друга, но во второй раз мы не можем умереть.
Я не помню, что с нами случилось. Елена помнит, но не говорит. Думаю, это она виновата, потому что каждый раз, когда я завожу разговор на эту тему, она кусает губу, царапает себе лицо и вопит. С ней тяжело общаться, она ненормальная. Она всегда была такой. Жаль, что даже одежда у нас одинаковая – белые длинные сорочки с синими динозавриками и пушистые тапочки-кролики. Елене она не под стать. Ей нужно что-то в стиле Фредди Крюгера. Да, пожалуй, только рук-ножей ей и не хватает. Вот только нельзя меняться призракам. Ничего уже призракам нельзя.
Елена всюду за мной ходит, и, клянусь своей душой, я бы уболтала как-нибудь ветер унести меня на край света, подальше от нее, но я остаюсь в нашем родном городе. Тут, в общем-то, спокойно, и люди хорошие. Мне нравится наблюдать за ними, за тем, как растет их счастье. И помогать.
А еще я люблю подбирать письма, записки, рисунки, странички из тетрадей по русской литературе, а иногда – математике. Я люблю их рассматривать и сочинять автору этой вещи судьбу. И Елена любит. Это единственное, что нас объединяет и помогает мне забыть о наших недомолвках.
Но сестра меня пугает и тут.
– Они все умрут, и девочка останется одна, – хлопает серыми равнодушными глазами Елена и тыкает пальцем на обычный добрый детский рисунок «Мама, папа, я». Хочется хлопнуть ей по пухлой щеке, но правила есть правила. Что придумано – не вычеркнешь.
– Но у девочки появятся друзья, которые поддержат ее, – чувствую, как мой голос скрипит, словно металл по стеклу.
– Но очень скоро и они предадут ее, и она разочаруется в дружбе, – спокойно продолжает Елена, как будто о фантиках говорит, а не о людях. – Станет совсем одинока. Но так ей и надо.