Ксения Хиж – Предатель. Рандеву с судьбой (страница 4)
Взгляд Вадима темнеет, и на его лице такое восхищение, что не нарисуешь, не выдумаешь специально. Он по-мужски оценивает меня, и его внимание змеей ползет по моей коже, поднимая волоски дыбом и оставляя обжигающие отпечатки. Я вся горю тотчас и плавлюсь.
- И что ты? Сбежишь из-под венца? – спрашивает хрипло, протягивая мне руку.
- А хоть бы и так!
Он довольно смеется, сминая меня в объятиях. Останавливаемся посреди пляжа, и он вдавливает меня в себя. Наклоняется и нюхает мои волосы, трогает их пальцами. Смотрит в глаза и говорит восторженно:
- Сашка, какая ты космическая! Я таких красивых еще никогда не встречал!
- Ой ли! – отмахиваюсь, игриво смеясь. Хлопаю невинно ресницами, на щеках даже румянец, чувствую, разливается. – В столице и не такие есть!
- Есть, - соглашается. Облизывает губы, в задумчивости кусая их. – Но таких как ты – точно нет.
- Каких? – щурюсь, кусая губы. Выгибаюсь как кошка, льну к нему и чувствую наше сердцебиение. – Таких искренних, настоящих! Из тебя же свет идет! Звезда ты моя!
Его «моя» звучит как чарующая музыка, и я обнимаю его в ответ, когда он скользит по моему телу руками.
- Ну согласись, это дико? Выдавать замуж по собственной прихоти!
- Согласен. Но не у тебя одной такие проблемы… - добавляет глухо.
- В смысле? – по моему телу скользит трепет. – Как это понимать?
Провожу пальцами по его темным волосам. Смотрю в глаза-льдинки. На губы небывалой красоты! Ах…
- Мой папаня тоже торопит меня со свадьбой. Негоже наследнику болтаться без семьи. А так статус, жена подходящая, уважение общества. И всё в таком духе!
- У тебя есть невеста? – ахаю.
- Нет, - улыбается. – Но папаня присмотрелся к дочери своего друга. Красивая. Деланая – губы, грудь, и это все в двадцать лет. А что дальше? Да и не нравится она мне, не смог бы влюбиться!
- А в меня бы смог? – выгибаю бровь. Висну на его шее.
- А в тебя походу уже!
И я верю ему. Верю! А когда он вдруг наклоняется к моим губам, послушно тянусь навстречу и принимаю его поцелуй. Своей первый поцелуй, надо сказать!
Какие губы у него нежные.
Какие горячие.
Какие требовательные.
И я неумело, неловко раскрываю свои в ответ, и целую его, целую…
Ноги подкашиваются, в голове туман, в ушах шум, я обездвижена и обезоружена.
Я больше не Александра Вьюжина, я водичка. У его ног. И он, Вадим, теперь точно для меня повсюду.
Сама не замечаю, как стону в его губы. И этот стон такой женский, такой откровенный, такой взрослый. Его это будоражит и заводит еще больше, движения рук наглые, вседозволенность уровня «БОГ», а я пугаюсь реакции своего тела, чуть отстраняюсь, пытаясь привести в норму сбившееся дыхание, смотрю на него затуманенным взглядом и выдыхаю:
- Воу! Меня закружило! От тебя!
- Знала бы ты, как меня от тебя кружит!
- Тогда женимся! – выдыхаю больше в шутку, чем серьезно, а он смотрит с прищуром и улыбается. А потом подхватывает меня на руки и несет к пристани. К нашей белой яхте любви!
6
Вытягиваю ноги вперед, когда рассекаем волны. Щурюсь от удовольствия. Море, заходящее солнце, брызги – кайф! А дома – мрачные леса, да мертвое озеро. Вечный туман, как белесое облако, опускающееся на крыши домов и стелящееся клубами по дорогам. И я тону в этом тумане, и сама становлюсь туманом – невидимой, тусклой, блеклой, такой же как все там – обезличенной.
Вздрагиваю. Морщусь. Снова думаю.
Впереди Ивана купала и мы опять с матерью и женщинами из общины пойдем в лес – гуляния, хороводы, песни-пляски. Мне на голову прилепят венок из цветов, а Семка будет дергать за косу, как наивный щеночек, и мечтать о моих губах.
Пока Вадим с кем-то разговаривает по телефону – на повышенных, к слову, тонах, прикрываю глаза и мысленно окончательно переношусь домой.
Он мрачный, мой посёлок. Но в воздухе всегда приятно пахнет смолой и хвоей. А в домах ладаном.
Он отзывается в сердце болью – я приемная дочь, и вот откуда вся эта нелюбовь, но там родные глазу места и чарующий воздух гор, цветов и трав, что наполнял когда-то легкие радостью.
Он чужой мне, по сути, но душа все равно тянется.
В пятнадцать я узнала, что приемная. И судя по документам и письму, что нашла в кабинете отца – моя настоящая мама живет неподалеку от Санкт-Петербурга…Вот туда я и мечтаю сбежать. И сбегу! Вопрос времени!
Почти засыпаю, качаясь на волнах – во мне кило клубники и бокал шампанского. Под голос Вадика так приятно кимарить. Но радужные мысли вновь перебивают воспоминания…
… В помещении старой лютеранской церкви душно. Полно народу. Прихожане возбужденно перешёптываются, обсуждают какую-то только им понятную хрень. И ведь даже не библейскую, а так. У них здесь собственный бог, своя вера. Сектанты.
Мать и отец в нарядах, сияют счастьем. Громче паствы жарко шепчут новости: одна из их дочерей выходит замуж. И ни за кого-нибудь, а за сына самого богатого человека в крае. Вокруг них дышащий любопытством круг – находятся в церкви, а в глазах зависть. Богохульники.
Я нервно поправляю подол длинной черной юбки, голубые глаза сверкают гневом на смуглом лице. Черные волосы непослушной вьюгой мечутся, словно живые, вокруг лица.
На сцене вопит хор. Аллилуйя. Спасите, помилуйте. Народ умолкает, впитывает происходящее в себя жадно, заряжается, как говорит отец на неделю грядущую.
Отец качается из стороны в сторону – это пение его заводит. С виду приличный человек – уважаемый в их поселке, почитаемый в общине. Богатый с недавних пор, как землю всю распродал под строительство. Солидный. С виду и не скажешь, что конченый тиран и деспот. Сейчас в его глазах теплый свет, а в стенах дома ярость и гнев. Я только таким его всегда и помню
Мать пляшет.
Господи, да они все тут в медленный пляс пустились, точно зомбированные. Мама преподаватель. Ее уважают. Любят. Ценят. Она говорит умные вещи, заученные по учебникам за много лет. А дома… Дома ее черти по частям разбирают. Она уже много лет предрекает нам – своим дочерям – смерть. И жадно верит в это проклятие. И вера ее настолько сильна, что ее дочери – родные и я, приемная – и сами уже боимся и сомневаемся. А что, если она права?
Когда-то она жила в большом городе. Я видела ее фотографии с юности, спрятанные в шкафу – она в рокерской косухе в Ленинграде с сигаретой в зубах, в чулках и короткой юбке, а ей там еще шестнадцать! И замужем она была до отца за рокером, и вроде бы даже рожала. Только где тот ребенок, никто не знает. А потом случилось что-то, и цыганка сказала ей, что расплата за содеянное на ее роду будет, что заберут темные силы её дочерей до двадцати пяти лет, никого не оставят. Она испугалась. Переехала сюда в божью благодать, подальше от города и грехов. Замуж вышла, нарожала, как назло, не сыновей, а дочек, и меня из приюта взяла. Специально. Не зря всё моё детство приговаривала: «Тебя заберут в искупление грехов моих, а старших – то бишь родных – не тронут!». Так и получалось, что взяли меня только как приношение, как жертву. Вот и жди, Сашенька, своего часа.
Но старшей сестре Ульяне двадцать четыре и ничего, жива! Как и мы, пятеро остальных...
После церкви застолье. Семья жениха приглашена на обед. Все сияют улыбками, кроме меня.
Сестра ест как свинья. Берет жирную куриную ножку, прикусывает, а потом засовывает всю себе в рот и, посасывая, обгладывает. Смотрится до жути вульгарно, и просто нет слов, как противно.
Меня передергивает. Перевожу взгляд на её жениха, что сидит рядом и прожигает меня взглядом. Насквозь. До дрожи в ногах, мурашек по коже, которые несутся бешеным галопом и застывают где-то в районе торчащих сквозь тонкую майку сосков. Показываю ему язык – нечего меня похотливым взглядом пачкать!
Он тотчас отводит взгляд, делает вид, что мне показалось. Неспешно пьёт коньяк, кивает отцу, который по пьяной лавочке втирает ему какую-то библейскую хрень. Ага, святоша хренов. Идеальная семья прихожан. За столом пять сестёр, и три из них тайно бегают по мужикам. Вот и Ульяна, самая красивая из нас смотрит на жениха и тоже пускает слюни. Призывно засовывает виноградинку в рот и в тот момент, когда её белые зубы раскусывают плод, по губам её стекает сок, а грудь третьего размера колышется от удовольствия.
Я прикрываю глаза, и мысли вихрем беснуются в голове:
…Господи, куда я попала. И как выбраться из этого ада?
7
Вилка падает из рук и с грохотом летит на кафельный пол летней дачи.
- Сашка, растяпа! – ревет отец. – Все у тебя не как у людей! Бестолочь!
Вздрагиваю. Обида как обычно щиплет глаза. И стыд. Но вот зачем отчитывать меня при гостях?.. Я ведь уже не ребенок.
Поднимаюсь с места.
- Куда? – снова рев отца.
- Наверх. Потом поем.
- У нас семейный ужин! – возмущается мама.
- Вот и ужинайте! Вы же семья!
- Ой, ну хватит тебе! Ты тоже часть семьи.
К горлу подступает неприятная горечь, в голове мысли – нет, я приемная.