Ксения Елютина – Призрак по контракту (страница 1)
Ксения Елютина
Призрак по контракту
Призрак по контракту
Предисловие
Думаю, стоит начать с того, что я мёртв. Да-да, я знаю – начало истории так себе, но что поделаешь. Стоит заметить, что в моей смерти нет никакой драмы – одни сухие факты: родился, учился, женился, состарился, умер. Ну, казалось бы – умер и умер. По правде сказать, я такого же мнения, но что-то пошло не так.
Полагаю, необходимо представиться. Меня зовут – или звали, кому как удобнее, – Элиас Гробовский. Фамилия забавная, даже нелепая, будто специально придуманная для какого-нибудь второсортного детектива. И сейчас, когда моё тело уже столько лет гниёт в гробу, а я топчу своими бесплотными ногами метафизическую землю, я понимаю весь абсурд ситуации. Тогда, при жизни, я об этом даже не задумывался. Тогда я был детективом – с потрёпанным портфелем, вечной кружкой остывшего чая на столе и верой в то, что каждое дело можно распутать, если хорошенько подумать. А сейчас… не знаю.
Скончался я без малого 60 лет тому назад, без лишних злоключений, как и водится для 58-летнего служаки. Помню тот вечер до мелочей: пришёл домой к жене и уже повзрослевшим отпрыскам, отужинал – жареная картошка с солёными огурцами, как всегда по четвергам, – и отправился спать. Лёг, подумал о том, что завтра нужно закончить отчёт по старому делу, улыбнулся чему-то своему и… просто не смог проснуться. На этом и жизнь, и история должны были подойти к логичному завершению. Но я не знаю, что я сделал или не сделал, какие дела не завершил – может, тот отчёт так и остался незаконченным, – но теперь вынужден скитаться по миру, наблюдая за течением времени, которое больше не имеет ко мне отношения.
Сам я, по описанию окружающих, при жизни был мужчиной среднего роста, сухощавым, с вечно нахмуренными бровями и глубокими морщинами у рта – следствие многолетней привычки поджимать губы, размышляя над очередным запутанным делом. Волосы, ещё до смерти тронутые сединой, я зачесывал назад, чтобы не мешались, и носил простые очки в металлической оправе, которые сейчас, в моём бесплотном состоянии, стали лишь частью смутного образа
Где-то в середине своего путешествия я осознал, что могу вселяться в людей и жить их жизнью, но только короткое время. Это было похоже на пробуждение от долгого сна: я вдруг почувствовал, что могу прикоснуться к живому человеку, скользнуть в его сознание, занять место на задворках его мыслей. Поначалу это были мгновения – секунды, минуты. Я ощущал биение чужого сердца, слышал шум крови в ушах, видел мир чужими глазами. Но потом тело отторгало меня, и я вновь оказывался в своей бесплотной оболочке.
Чтобы оставаться дольше, мне необходима пища. Но какая пища нужна – я не подозревал. Голод был не физическим, а каким-то глубинным, метафизическим. Он напоминал тоску по чему-то утраченному, по ощущению цельности. Я пробовал подпитываться эмоциями – страхом, радостью, гневом. Но это давало лишь краткий прилив сил, словно глоток воды в пустыне. Мне нужно было нечто большее.
Я пытался вспомнить, что осталось незавершённым в моей жизни. Может, я не успел сказать жене что-то важное? Или не довёл до конца то самое дело с отчётом? Но память, как назло, подводила – обрывки воспоминаний расплывались, словно чернила в воде. И вот, спустя десятилетия бесплодных скитаний, я начал замечать закономерности. Чем сильнее эмоции человека, чем ярче его желания и стремления, тем дольше я могу в нём удерживаться. Но даже это помогало лишь на время. Словно я был тенью, которая ищет, к чему бы прицепиться.
С этого и начинается моя история.
Глава 1. Неожиданный попутчик
Блуждая по осенней Москве, я увидел зелёного опера – как их сейчас называют. Он шёл быстро, чуть сутулясь, сжимая в руке бумажный стаканчик с кофе. Ветер трепал его куртку, срывал листья с деревьев, а он, казалось, не замечал ни холода, ни красоты увядающего города. Что-то в нём зацепило меня: то ли упрямый взгляд, то ли манера держаться – будто весь мир против него, а он всё равно идёт вперёд. Внешность у него была под стать характеру: русые волосы вечно растрёпаны, будто он только что снял форменную фуражку и забыл причесаться. Серые глаза смотрели устало, но цепко, а на квадратной челюсти уже пробивалась щетина, которую он, судя по всему, брил наспех, раз в три дня. Был он чуть выше среднего роста, с широкими плечами и той особой поджарой крепкостью, что выдает либо бывшего спортсмена, либо человека, привыкшего к постоянной физической нагрузке.
Его звали Андрей Морозов, старший лейтенант полиции. Двадцать семь лет, холост, живёт один в маленькой квартире на окраине. Любит чёрный кофе без сахара, терпеть не может бюрократию и всегда носит в бумажнике старую фотографию родителей и Катя… С большими карими глазами, в которых, даже на снимках, светилось тепло и какая-то трогательная забота. На вид – хрупкая, но Андрей по своим воспоминаниям знал: характер у неё стальной. Я узнал всё это за год наблюдений – не спеша, осторожно, словно детектив, собирающий улики. Около года я просто следил за ним, размышлял, стоит ли мне поразвлечься и воспользоваться его жизнью хотя бы на пару дней. Наблюдал, как он работает, спорит с начальством, звонит кому-то по вечерам – судя по тону, девушке. Видел, как хмурится, читая документы, как нервно теребит край стола, когда дело заходит в тупик. Он был живым. Настоящим. И от этого ещё более притягательным.
Но случилось неожиданное. В тот день он гнался за очередным закладчиком – тот выскочил из подъезда с пакетом, бросился через дорогу, петляя между машинами. Оперативник не отставал: перепрыгнул через низкий забор, выругался, когда подвернул ногу, но всё равно бежал. А потом – резкий гудок, визг тормозов, глухой удар… Я застыл, приклеенный к асфальту. За шестьдесят лет я видел много смертей – от тихих, в больничных палатах, до громких, под колесами поездов. Но эта… эта была особенной. Не потому, что я знал этого парня. А потому, что в тот самый миг, когда его тело ударилось об капот, я перестал чувствовать Голод. Впервые за десятилетия. Будто кто-то выключил рубильник. А потом Голод вернулся – в сто раз сильнее, требуя не просто эмоций, а именно ЭТО тело, именно ЭТУ душу, которая сейчас отделялась от плоти. Я замер, не веря своим глазам. Всё произошло так быстро: визг тормозов, глухой удар, вскрик прохожих – и вот уже толпа собирается вокруг неподвижного тела в зелёной куртке.
«Ну вот и всё, – подумал я. – Интересная личность, говоришь? Теперь она стала ещё интереснее… для меня».
Я подошёл ближе, с интересом наблюдая за развитием событий. Люди суетились, кто-то вызывал скорую, кто-то пытался оказать первую помощь. Но я-то знал: ему уже не помочь. Душа вот-вот покинет тело, и у меня будет всего несколько мгновений, чтобы занять освободившееся место.
Страха не было. За шестьдесят лет посмертного существования я научился чувствовать эти моменты – тонкую грань между «ещё жив» и «уже нет». Воздух вокруг раненого сгустился, приобрёл странный металлический привкус. Время замедлилось, звуки стали глухими, словно доносились сквозь толщу воды. Я ощутил знакомое покалывание в пальцах – верный признак того, что граница миров истончилась. Я сделал шаг вперёд, сосредоточился и нырнул в ледяную реку. Вселение никогда не было простым "входом". Это была борьба. Я ощутил, как тело Андрея отторгает меня – мышцы сводило судорогой, сердце билось в диком ритме, пытаясь вытолкнуть чужака. Его душа, еще не успевшая уйти, металась внутри, как птица в клетке, и билась о мою бесплотную сущность. Это было больно. Очень больно. Я чувствовал его страх, его последнюю мысль о Кате, его сожаление, что не успел, не доделал… Я впитал это всё, как губка, и в этот момент Голод отступил окончательно. Я занял место. Я стал им. Я лежал на холодном асфальте и смотрел в серое московское небо, затянутое низкими облаками. Окна панельных домов смотрели на меня равнодушными квадратами, в каждом горел свет – сотни, тысячи чужих жизней, которым не было до меня никакого дела. Где-то сигналила машина, кто-то кричал, вызывая скорую, вдалеке завыла сирена. Город жил своей привычной, равнодушной жизнью. Он не заметил, что один из его жителей только что умер и воскрес в чужом теле. Москве было всё равно
Ощущение было сродни прыжку в ледяную воду. Резкий вдох – и вот я уже лежу на асфальте, слышу над собой встревоженные голоса, чувствую боль в боку и странное гудение в висках.
– Он пришёл в себя! – воскликнул кто-то.
Я приоткрыл глаза. Надо мной склонились двое: седовласый мужчина в очках и молодая женщина с тревожным взглядом. Их лица расплывались, но я уловил главное – искреннюю заботу.
– Как вы себя чувствуете? – спросила она.
Я попытался ответить, но вместо слов вырвался хрип. Зато в голове зазвучали чужие воспоминания: погони, допросы, отчёты, запах кофе – этой бурды из дешёвой забегаловки возле участка, из пакетиков «3 в 1», жуткая мерзость как на запах, так и на вкус.
«Так, – подумал я, – значит, это и есть тот самый опер. Андрей Морозов. Двадцать семь лет, старший лейтенант. Любит чёрный кофе без сахара, терпеть не может бюрократию, а ещё…»
Я попытался сосредоточиться на ощущениях: вот пульсирует рана в боку, вот холодит асфальт под спиной, вот щекочет нос запах осенних листьев, смешанный с выхлопными газами. Мысли путались. Тело реагировало на боль, мозг переваривал чужой опыт, а душа – моя? его? – металась между двумя мирами.