Ксения Буржская – Пути сообщения (страница 14)

– Ну что, дети, кто хорошо себя вел в этом году? – пробасил Дед Мороз, и всеобщий детский визг наполнил зал до предела. Все себя хорошо вели – в этом не было никаких сомнений. – В таком случае сейчас я буду вручать вам подарки от товарища Сталина! – продолжал Дед Мороз по сценарию, не обращая внимания на детей, каждый из которых хотел доказать, что вел себя лучше других.

– Не к столу будет сказано, – тихо шепнула Нина на ухо Гане, – но помнишь одну старуху, которая хотела, чтобы у нее Рыбка золотая на посылках была? А тут на посылках у Сталина Дед Мороз!

– Тихо ты! – испугалась Ганя, хотя тише уже было некуда. – Услышат.

Но никто не услышал: детский рев и топот поглотили все: любые слова, сомнения или страхи.

Владик кинулся к заветному мешку.

– Они там сейчас Ходынку устроят, – всплеснула руками Нина. – Лови его!

Изловчившись, Ганя выудила Владика из уже завязавшейся кучи-малы. Нина подбежала к девушкам, которые стояли у столов с напитками, и попросила вмешаться в происходящее. Через несколько минут в зале появились женщины, похожие на воспитательниц детского сада. Жестом одна из них приказала остановить музыку, и в наступившей тишине, отдавая указаниями строгими поставленными голосами, они выстроили ровную длинную очередь, только что не по росту. Владик оказался где-то в первой трети, и, хотя на пятки ему все время наступали, а сам он толкал кого-то в спину, он сохранял счастливое терпеливое выражение лица до того самого мгновения, пока Дед Мороз, покрывшись испариной, не вручил ему жестяной сундучок, украшенный выбитыми флажками и звездами, а на одной стороне почему-то был нарисован огненный бычок. Внутри бились со звонким стуком друг об друга орехи и печенье, когда Владик, счастливый, бежал обратно к колоннам, возле которых все так же безучастно стояла его сумрачная мать и веселая, полная жизни Нинака с широко расставленными руками, в которые он упал.

Счастливый и раскрасневшийся, Владик заснул еще в трамвае, крепко сжимая в руке подарок. Нина попробовала сундучок отнять, просто чтобы не обронил, но Владик еще крепче сжал пальцы. Нина засмеялась: свое не отдаст – не пропадет!

Дома было натоплено и пахло оттаявшей елкой, Ганя занесла Владика и вместе с его сундучком положила на кушетку за шкафом возле открытого окна прямо в одежде.

– Жаль будить, – объяснила она. – Позже разденем и переложим.

– Давай чаю попьем? – предложила Нина, поежившись. – Что-то я проголодалась за Дедом Морозом бегать.

Ганя рассмеялась, впервые за все время с момента ареста Андрея, и у Нины потеплело в груди – защемило от нежности.

– Иди сюда, – неожиданно для себя сказала Нина, подвинувшись на кровати, и Ганя, забравшись с ногами, прижалась к ней, как в детстве к матери – щекой на плечо.

– Спасибо, что возишься со мной, – сказала Ганя. – По крайней мере, я не один на один с этим.

– Конечно, – ответила Нина сбивчивым шепотом. – Конечно, ты не одна. Я бы никогда не оставила тебя одну.

За окном резкий ветер подхватывал и кружил мелкие снежинки. Ганя положила голову Нине на колени, а та, замерев, перебирала ее волосы – шелковое полотно.

– Хорошо, что я тебя встретила, – проговорила Ганя, и Нина тоже подумала: «Хорошо, что я тебя встретила». Даже страшно стало за прошлое: могла ведь и мимо пройти.

За окном захрустел свежевыпавший снег, и фары осветили оголенные провода кустов; Ганя вздрогнула, как всякий раз теперь, когда во двор заезжала машина. Но Нина положила руку ей на спину: успокойся. Ладонь показалась горячей.

Когда в коридоре раздались быстрые тяжелые шаги, Нина подошла к двери – не то чтобы держать ее, не то чтобы встретить незваных гостей. И в дверь постучали.

В комнату зашли двое. Дежавю. Другие – те же.

– Вы кто? – кинулась на них Нина, прежде чем они успели что-то сказать, как будто и вправду не знала.

– А вы? – спросил один, но она не ответила.

Первый – рослый, с правильным, каким-то даже издевательски красивым лицом – спросил:

– Кто из вас Ханна Ильинична?

И Ганя из-за Нининой спины ответила тихо:

– Я.

– Вечер добрый, Ханна Ильинична, – сказал красивый. – Разговор у нас к вам.

– А почему вы повесткой не вызвали, раз поговорить хотели? – поинтересовалась Нина, все еще стоя столбом между Ганей и незваными гостями.

– А вы кто будете? – спросил с нескрываемым раздражением второй, толстый и неопрятный. Видно было, что она мешает «разговору».

– Я – Нина Ивановна Беккер, – ответила Нина с вызовом. – Жена Генриха Карловича Беккера.

– А я вас не спрашивал, чья вы жена, – с отвращением сказал толстяк. – Но я полагаю, вы не здесь живете?

– Здесь, – с тем же вызовом ответила Нина, и враньем это было назвать невозможно, ведь она жила через подъезд – и к черту подробности.

– Ладно. – Красавчик сплюнул на пол, и Ганя в оцепенении смотрела на этот плевок, как на гвоздь, которым ее заколотят в ящик. – Собирайтесь, Ханна Ильинична. У нас времени мало, скоро ночь, зачем тянуть.

– А можно не ехать? – по-детски спросила она, как в тот раз, когда пришли за Андрюшей: «А что вы ищете?»

– Нельзя, – серьезно сказал красавчик, даже не рассмеялся.

– Вы можете выйти? – спросила Нина. – Женщине нужно переодеться. Не в вечернем же платье ехать к вам.

Красавчик кивнул толстяку на дверь.

– У вас пять минут. Советую взять с собой теплые вещи.

Когда они вышли, Ганя опустилась на пол и, яростно оттирая плевок подолом платья, беззвучно плакала.

– Вставай, – попросила Нина. – Не надо. Послушай меня!

Она упала рядом с Ганей на колени и взяла в ладони ее лицо. Горячие ладони обожгло холодное мокрое море.

– Смотри на меня, – сказала Нина твердо. – Смотри на меня. И слушай внимательно. Все будет хорошо. Ты вернешься. Новый год встретим вместе здесь, как ты и хотела. Ты же знаешь сама, в праздник не забирают, поговорят и завтра отпустят.

Ганя смотрела на нее и хотела верить, но из глаз предательски лились слезы.

Нина продолжала:

– Сейчас я соберу тебе чемодан, просто на всякий случай. Я уверена, что он не пригодится, но пусть будет с тобой. За Владика не волнуйся: ты знаешь, я люблю его, как сына. Ты поняла?

– Поняла, – прошептала Ганя и снова осела на пол горой тряпья, когда Нина отпустила ее и пошла складывать вещи. – Я не вернусь, – повторяла она как молитву, качаясь из стороны в сторону. – Я не вернусь, не вернусь. Надо было слушать Генриха, надо было уехать.

– Встань, – приказала Нина, как врач приемного покоя. – Подними руки.

Нина, привстав на цыпочки, стянула с Гани платье и заставила надеть рейтузы и свитер – та безучастно подчинилась.

Свое новое подаренное Генрихом пальто с воротником Нина сняла с вешалки и подала Гане:

– Надень.

– Что ты… – прошептала Ганя. – Это же подарок.

– Мой подарок тебе. Накануне Нового года. Надевай, надевай. У меня еще одно есть.

И Нина улыбнулась самой ошеломляющей из своих улыбок.

Она помогла Гане облачиться в пальто и ботинки, сжала ее холодную руку.

– Ты запомнила, что я тебе сказала?

– Да.

– Все слова до единого?

– Да.

– Хорошо.

И они обнялись – порывисто и отчаянно, убеждая друг друга, что это не прощание.

Красавчик заглянул в дверь:

– Готова, Ханна Ильинична?

Ганя вдруг вцепилась в Нину и начала кричать:

– Помоги, Ниночка, помоги! Я не хочу уходить!

Толстяк потянул ее за плечо: