Ксения Буржская – Пути сообщения (страница 13)

Гане подарок на этот Новый год Нина выбирала с особым усердием. Главное, как ей казалось, не навредить. Нина долго думала и наконец решила: заказала Гане у часовщика изящные тоненькие наручные часики, раз уж дело жизни Гани теперь ждать и ждать.

В общем, решено было возвращаться в город; Нину эта перспектива тревожила, но и радовала тоже – хотелось стать частью большого праздника, раствориться в нем, как в большой воде. Казалось, что это рубеж – между чем-то черным и чем-то белым.

– Давай компромисс, – предложила Нина. – Раз уж мы все равно поедем в город, то отведем Владика на елку. У меня в конторе есть квота.

Ганя безучастно пожала плечами, и Нину от этой безучастности передернуло: из Гани как будто миг за мигом уходила жизнь – в каждом таком движении.

В городе вопреки всему жизнь продолжалась. Сновали туда-сюда трамваи и троллейбусы, дети смеялись по дороге из школы, из магазинов торчали длинные хвосты очередей. Город создавал иллюзию, но все это было лишь декорацией, театром, за сценой которого в напряженном тревожном предчувствии готовились разыгрывать пьесу, и Нина чувствовала, что им придется досмотреть ее до конца – прямо из партера.

Первым делом стали украшать Ганину комнату. Стремление Гани вернуться в привычную жизнь, делать вид, будто все как раньше, игнорировать страшное будущее даже восхищало Нину, но она видела за этим и какую-то обреченность и не могла отделаться от мысли, что часы уже заведены. Ганя, несмотря на совершенно отсутствующее лицо, тут же навертела волшебства: нарезала из салфеток хрупкие резные снежинки, обернула лампы цветной бумагой, выкроила из никчемных дней отрывного календаря пузатые фонарики. Владик помогал ей – орудовал ножницами, высунув от усердия язык.

Нина колдовала с праздничным ужином – побегала по универмагам, урвала в гастрономе сетку мандаринов и зеленую пузатую бутылку «Советского шампанского», разжилась в закрытом спецраспределителе коробкой леденцового монпансье, банкой сгущенки и шоколадом. В Мосторге нашла рубашку для Владика – кристально-белую, легкую, с ажурным воротничком и синими пуговичками на манжетах. Про себя назвала эту рубашку «Пьеро», но сам Владик обозначил ее как «принцевая».

Елку для детей работников НКПС устроили в Клубе железнодорожников. Проводили ее накануне Нового года, вечером тридцать первого декабря – «в сочельник», как пошутила Нина. Не будучи верующей, она отмечала Рождество, пока не запретили. Любовь к празднику и волшебству в ней была сильнее любой идеологии. Первого января открывались огромные народные гулянья вокруг елок на Манежной площади и в ЦПКиО, в здании Колонного зала Дома союзов детей ждала всесоюзная елка, а накануне можно было отметить «среди своих», и Нину эта камерность привлекала. Хотя камерность была мнимая: зал бывшего особняка Николая Стахеева в стиле рококо вполне сошел бы за маленькую центральную площадь уездного городка, и повезет еще, если удастся пробиться к Деду Морозу.

Владик облачился в новую снежно-белую рубашечку, Ганя смастерила ему из старого кухонного полотенца заячьи уши. Нина отыскала в сундуке с бабкиным наследством платье – синее, бархатное, тяжелое, оно напоминало летнюю звездную ночь, как та, когда они лежали с Ганей на крыше подмосковной дачи и воображали прекрасное будущее. На шею Нина надела нитку крупного жемчуга, и стало совсем нарядно. Ганя, несмотря на давящую на нее тяжесть, надела прекрасное розовое платье в горох, и его легкость хотя быть немного приподнимала ее с земли.

– Следующий год будет лучше, – зачем-то пообещала Нина и тут же пожалела об этом, потому что сама не верила. Но очень хотелось, чтобы сегодня – хотя бы только сегодня – Ганя стала прежней. Нина понимала, что хочет этого больше для себя, чем для нее, но ничего со своим эгоизмом не могла поделать.

Из дома они вышли в начале пятого, сели в трамвай и доехали вместе с другим веселым людом до Новой Басманной.

На ступенях уже толпились взрослые и дети, дети рвались внутрь – скорее к запруженным дверям, чтобы ничего не пропустить, взрослые, поскольку большинство из них были коллегами, вели на засыпанной снегом лестнице светские беседы, поздравляли друг друга с наступающим и курили. Нина отправила Ганю с Владиком протискиваться внутрь, а сама тоже достала портсигар и закурила. Морозный ветер остужал голову, полную волнующих мыслей, и Нина впервые за долгое время почувствовала, что дышит. Она выпустила в черное зимнее небо клубок дыма, запрокинув голову, и всмотрелась в него: где те звезды, которые наобещали им летом несбыточное? Может, не все потеряно? Едва заметный тоненький ковш смотрел на нее с высоты.

Вдруг ее плеча кто-то легонько коснулся, Нина обернулась и увидела Алешу Арсентьева, розовощекого, скромно улыбчивого, словом – Алешу.

– Ах, Алеша! Добрый вечер! – Нина крепко пожала его руку в пушистой объемной варежке.

Он тут же засмущался и, сняв ее, снова пожал Нине руку – на сей раз горячей ладонью.

– Здравствуйте, Ниночка, здравствуйте, как я рад вас видеть! С наступающим!

– А это дочка ваша так выросла?!

– Да-да. Асенька.

Девочка, такая же круглая и розовощекая, как отец, стояла, от стеснения уткнувшись лицом в его полушубок. Нина курила и улыбалась, Алеша мялся и улыбался в ответ, Ася скучала и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, и Нине стало ее жаль. Она знала Алешину нерешительность, помнила о его чувствах, о том, как нелегко ему далось признание, о такте, с которым он сам себя из их с Геной жизни устранил – Генрих даже удивлялся, что Алеша больше не приходит к ним в гости, при этом не являя никакой внешней холодности при встречах в конторе. Алеша умел ценить дружбу и уважать их союз, за что Нина была ему благодарна.

– Пойдемте внутрь? – весело предложила Нина и увидела, что Алеша оценил этот ее шаг: самого его сковала полная невозможность движения. Он и тогда, на даче, признавался, что близость к ней его парализует, и это совсем не фигура речи.

В фойе Нина и Алеша сразу же растерялись: она отправилась на поиски Гани и Владика, он остался переодевать Асю, менять ватные штаны на юбку.

Нина проскочила в зал, минуя толпу: удачная выпала минута, когда первая волна уже схлынула, а новая сосредоточилась у гардероба. «Заячьи уши Владика искать тщетно», – подумала она: каждый второй ребенок был с ушами, поэтому Нина искала розовое облако Гани, и та нашлась – спокойная, восковая, вынесенная за скобки всеобщего праздника и веселья, она стояла возле колонны, наклонив голову, и смотрела на Владика, который, видимо, был едва различимой деталью огромного ревущего хоровода. Где-то изнутри хоровода росла королева-ель, упиравшаяся в потолок красной блестящей звездой.

– Душенька, вот я тебя и нашла, – с показной веселостью заговорила Нина, в надежде этим весельем Ганю заразить, как простудой. – Это тебе.

И Нина протянула Гане красивый хрустальный бокал с шампанским, добытый в подвальном кафе Дома культуры. Та приняла его, изобразив что-то вроде улыбки – из чистой благодарности. Владик же веселился от души.

Сначала были веселые старты и фанты, потом хороводы и песни, затем вышел фокусник, и в его черной шляпе оказался белый кролик – с ума сойти. Да что там фокусник! Каждый мог подойти к елке и выбрать любую игрушку: ватного зайца, голубя или шоколадную бомбу. Каждый хотел ухватить, конечно, именно ее, потому что шоколадная бомба – два в одном. Сверху – конфета, внутри – игрушка, может ли что-то сравниться с этим? Владику бомба досталась – повезло; тонкие шоколадные стенки тут же треснули под его пальцами, но он не расстроился, поскорее надкусил и достал игрушку – деревянную лодочку, выкрашенную голубым.

– Ну что, ребята, пора позвать Деда Мороза! – закричала Снегурочка, и дети подхватили ее зов.

Тут появился и Дед Мороз – Нина без труда узнала в нем коллегу Генриха, Макарова, по настоящей белой бороде. Одетый в красный халат и с накрашенными щеками, Макаров выглядел комично, но не для детей, которые уже целый час пребывали в невиданном возбуждении.

Дед Мороз Макаров произнес скучную речь для родителей – о том, какой прекрасный они прожили год, как перевыполнили план, куда проложены дороги (под чутким руководством Кагановича), как дети должны гордиться передовыми достижениями родителей и как им повезло быть частью великой страны. Затем вдруг раздался звонкий женский голос: «Внимание. Говорит Москва. Радиостанция РВ1 имени Коминтерна на волне 1744 метра. Через несколько часов граждане нашей страны встретят Новый год. Каждый прожитый нами год приносит много счастья…» Ганя обошла колонну и присела за ней. Ноги дрожали, ее тошнило.

Дети беспокойно ждали окончания официальной взрослой части, чтобы уже можно было зажечь елку сотнями огней. «Живем мы весело сегодня, а завтра будет веселей!» – подытожил Дед Мороз Макаров все вышесказанное цитатой из Лебедева-Кумача и наконец разрешил детям зажечь гирлянды на елке. Зал взорвался аплодисментами. «Елочка – гори-и-и-и-и!» – с остервенением закричали дети, подпрыгивая на месте и хлопая от усердия по коленям, а ту все не зажигали, нагнетая момент катарсиса.

Когда елка зажглась – зал засиял, будто его охватил пожар, – и первый восторг прошел, под елкой как по волшебству появился огромный мешок.