Ксения Буржская – Пути сообщения (страница 12)

Ее удивило – как он сразу перешел на «ты».

– Я живу в доме номер десять дробь двенадцать в Басманном тупике.

– Кто с тобой проживает?

– Генрих Беккер, мой муж.

– А остальные?

– Кто – остальные?

– Дуру не валяй мне.

Неожиданная грубость окатила ее, как ледяная вода из ушата.

– Мы занимаем эту площадь с мужем вдвоем.

– Ишь ты. Ну ладно. А что ты делала в квартире сорок три? Тебя часто там видели.

– Ходила в гости к подруге.

– К какой же такой подруге?

– Ханне Ильиничне Визель.

– И зачем?

– Ну… Я ходила в гости к подруге, потому что мы дружим.

– Не слишком удачная дружба.

– Не могу согласиться с вами.

– А мне и не нужно твое согласие. Знаешь, что мне от тебя нужно, Нина?

– Не знаю.

– Я тебе скажу: мне надо, чтобы ты была внимательной и рассказывала мне о своей подруге. И о друзьях твоей подруги.

– Извините, я вам не подхожу.

– Это почему еще?

– С подругой мы обсуждаем только рецепты и цены на продукты.

– Да что ты?

– Да.

– И как цены?

– Вы знаете, по-разному.

– Ну-ну. Но ты же можешь поспрашивать Ханну Ильиничну?

– О чем?

– Ну, о ее муже.

– Мы не настолько близки.

– Ну так сблизьтесь.

– Нет, простите, я не смогу вам помочь.

– Это мы посмотрим.

Он помолчал. Нина, хотя сама была курящей, вдруг закашлялась от дыма.

– Глупо с твоей стороны поспешно принимать такое решение, – давил безлицый.

Нина молчала.

– А как считаешь, виноват ее муж? – Он дымил ей прямо в глаза, отчего они стали слезиться.

– Это вам виднее, наверное.

– То есть виноват.

– Вы его забрали, значит, было за что.

– Молодец. Было.

Безлицый рассматривал ее лицо. Нина не без удовольствия подумала, что оно у нее хотя бы есть.

– Так мы можем рассчитывать на твою помощь?

– К сожалению, я не смогу вам помочь.

– Ты ведь можешь и пожалеть об этом.

– Я могу идти?

– Пока иди.

И Нина пошла. Вышла из дверей, прошла по коридору, спустилась по лестнице, села за свой рабочий стол и потеряла сознание.

Генрих, узнав о допросе, впал в бешенство. Забыв о собственной безопасности, он звонил по всем своим каналам и требовал «прояснить недоразумение». В конце концов ему дали понять, что его активное участие в жизни супруги нежелательно, однако заверили, что ее не тронут. Генрих знал, что эти обещания ничего не значат, что любой изменившийся ветер сдует их, как сухие осенние листья, но какое-то время выиграть удалось. Разбить дружбу Нины и Гани он не мог, но велел им переехать на дачу, хотя бы на время.

«Скройтесь с глаз, чтобы не раздражать», – сказал он Нине. Былая совместная жизнь ушла в архив: Гена занимал должность, которая требовала его постоянного присутствия и контроля, он понимал, что в любой момент может пойти тем же этапом, что и Андрей. Время было сложное, наверху готовили конституцию, Генрих знал, что и это дает небольшую отсрочку всем, кто под огнем, и надеялся успеть уговорить Ганю уехать.

Нина послушалась и заставила Ганю собраться. Та скрепя сердце побросала в простыню все свои кастрюльки и вышивание, платья и мужнины часы, Владиковы игрушки и прочую несущественную шелуху, и они впятером – с Евгешей и Наткой в корзинке – выехали на электричке. Машиной Генрих решил их не отправлять, чтобы не привлекать лишнее внимание.

В доме женщины долго растапливали печь: ни одна, ни вторая, ни третья специалистами в этом не были, но в итоге справились. Владик продрог, Евгеша сделала ему корыто с горячей водой. Натка быстро освоилась и таскала мышей, шуршащих в стенках, Евгеша навострилась соображать всевозможные наваристые супы из косточек, замороженного горошка и прошлогодней картошки, Нина первое время с дачи моталась в контору, на электричке было не так уж и долго. Потом Генрих настоял, чтобы она взяла отпуск по выдуманной болезни, и Шапиро сделал ей бюллетень.

Ганя, несмотря ни на что, продолжала пребывать в анабиозе. Как будто кровь встала в ее жилах в день ареста Андрея, и жизнь какая-то – растительная, биологическая – продолжалась, но чувств – не было. Она стала кустом, растением, безмолвной рыбой, спящей в ожидании весны. Нина поначалу пыталась ее разговорить, раздумать, расшевелить, потом попытки оставила. «Время, – как-то изрекла обычно молчаливая Евгеша. – Время вылечит ее, не торопите». И Нина покорно ждала. Гуляла с Владиком, строила с ним снежные крепости, варила глинтвейн – бросала в кипящий кагор гвоздику и сухой смородиновый лист. И если Ганя вдруг выходила на крыльцо, завернувшись в Генин охотничий тулуп, из-под которого торчали ее бледные голые ноги в шерстяных носках, и просто смотрела на то, как возятся в снегу живые люди, Нина чувствовала, что это выздоровление, и тем была счастлива.

Декабрь

Это глупо – Нина так ей и сказала и еще сказала: до чего же ты упрямая. Но согласилась. Ганя очень хотела встретить Новый год дома. Почему дома? Ганя ждала Андрея.

– Они обязательно разберутся, – продолжала твердить она, и неподвижное лицо ее вдруг оживлялось. – Они отпустят его на Новый год домой. Не могут же его оставить там – в праздник. Он же не виноват.

Нина кивнула. Спорить бесполезно – это она уже усвоила, а в то, что отпустят Андрея, не верила. Она помнила убийство Кирова, Генрих тогда сказал: это только начало, а Нина не придала значения, потому что до конца и не поняла – начало чего? С другой стороны, у Гани впервые за несколько недель появилось хоть какое-то желание, и Нина решила это желание уважить.

– Хорошо, – согласилась Нина. – Дома так дома. Но, может быть, хотя бы у меня?

– Нет, – твердо сказала Ганя. – У меня.

Нина молча кивнула.

– Ты, я и Владик.

Нина подумала было, что нехорошо оставлять Генриха одного, но поняла, что Гане будет больно видеть их вместе, и кивнула еще раз. Если уж на то пошло, Генрих ни сантиментов, ни праздников не любил и новогоднюю ночь особенной не считал: говорил, что это развлечения для бедных – не в смысле достатка, а с точки зрения доступности досуга. А Нина праздник любила: обожала рождественские ярмарки наподобие тех, что видела в Париже и Берлине, любила пестро украшенные елки, разноцветные огни, подарки. И Гена хоть и скупился на чувства, но подарки готовил всегда хорошие. На этот Новый год преподнес ей модное приталенное драповое пальто с меховым воротником взамен окончательно состарившейся цигейковой шубы – из нее уже клочками вылезала шерсть. Немного заранее. Она его даже спросила: «Ну ты что, не мог подождать несколько дней?» А Гена резонно ответил: «Предпочитаешь мерзнуть и ходить в рванье, но достать из-под елки в полночь? Женская логика». Старую цигейку Нина отдала Евгеше для хозяйственных нужд. Та распорядилась ею как следует: сшила накидку для сундука на даче – теперь там можно было положить гостя, а обрезками заткнула щель под крышей, чтобы не дуло.

Нина в долгу не осталась, отстояла очередь и купила Генриху настольную лампу – черненая сталь с чугунным утяжелителем и конусообразным плафоном из зеленого стекла. Муж часто читал до поздней ночи, сидя за письменным столом, и лампа точно должна его порадовать. Заранее, правда, дарить не стала: пусть ее логика и женская, а все-таки праздник есть праздник.

Владику Ганя достала деревянное домино: на маленьких дощечках художник изобразил ружья, мячи, барабаны, медведей и даже Деда Мороза с елкой за спиной – очень здорово и полезно: заодно можно будет обучить Владика устному счету.