Ксения Амирова – Изгои. Дитя ночи (страница 9)

«Объекты». «Нейтрализованы». Слова падали, как ледяные глыбы, в тишину её сознания. Они не укладывались в смысл. Они были просто звуками.

– Хорошо, – сказал Келлахан. – Осмотр помещения. Стандартный протокол. Я лично проверю комнату.

Сапоги Келлахана вошли в комнату. Они были другого фасона – более изящные, но не менее чёрные. Он не спеша прошёлся по периметру. Алиса видела, как его тень металась по стенам в слабом свете из коридора. Он остановился у окна, потрогал стекло. Потом подошёл к кровати.

Он стоял прямо над ней. Его сапоги были в пятнадцати сантиметрах от её лица. Она видела мельчайшие потёртости на коже, тонкую строчку. Она перестала дышать. Совсем. Сознание начало мутнеть от нехватки кислорода, но она держалась, превратившись в камень, в пыль, в ничто.

Келлахан наклонился. Не к полу. Он взял край покрывала на кровати, приподнял его. Простыня была смята там, где она сидела. Он отпустил покрывало, выпрямился.

Его взгляд медленно пополз по полу. Он смотрел на пыль, на тени под кроватью. Он видел то самое «несоответствие», что заметил в прошлый раз? Видел ли он её, сжатую в тёмном углу, или его глаза скользили по ней, как по пустому месту?

Его взгляд остановился. На точке в пространстве, прямо перед его сапогами. Там, где лежала Алиса.

Она чувствовала этот взгляд. Он был физическим. Он давил на неё, будто гиря. Её ледяной ком внутри сжался до размера булавочной головки, стараясь стать меньше, чем атом.

Келлахан стоял неподвижно. Пять секунд. Десять.

Потом он тихо, почти про себя, произнёс: «В помещении никого нет».

И развернулся. Его сапоги застучали к выходу.

– Запечатать вход. Вынести объекты. На площадь для процедуры. Здесь чисто.

Шаги удалились. Слышались приглушённые команды, тяжёлые шаги по лестнице вниз, странные, влажные звуки волочения. Потом тишина. Настоящая, полная, всепоглощающая тишина.

Алиса не двигалась. Она лежала, не дыша, пока в глазах не пошли тёмные круги, а в ушах не зазвенело. Только когда сознание начало уплывать, она сделала крошечный, бесшумный вдох. Потом ещё. Она лежала так час. Может, два. Она слышала, как снаружи, вдалеке, сначала стихли звуки, потом начала обычная утренняя жизнь: скрип телег, крики разносчиков, лай собак. Мир жил дальше. Как будто ничего не случилось.

Только когда полоса света из-под занавески стала ярко-жёлтой, почти оранжевой – значит, был уже полдень, – она шевельнулась. Медленно, как существо, выходящее из анабиоза. Она выползла из-под кровати, её суставы скрипели, мышцы онемели. Она встала, опираясь на стену, и посмотрела вокруг.

Комната была такой же, как всегда. Только… тихой. Неправильно тихой. Воздух в ней был мёртвым, вымершим. Она вышла в коридор. Дверь в комнату родителей была распахнута. Внутри царил беспорядок. Комод вывернут, матрас срезан, вещи разбросаны. На полу, на потертом коврике, лежало тёмное, липкое пятно. Оно было не красным. Оно было почти чёрным. И оно впитывалось в шерсть, растекаясь медленно, как масло.

Алиса стояла на пороге и смотрела на это пятно. Она ждала, когда нахлынет боль, отчаяние, слёзы. Но внутри была только пустота. Та самая, которой учил её отец. Совершенная, леденящая, всепоглощающая пустота. Она была сосудом, и из него выплеснули всё содержимое. Остался только холодный фарфор.

Она спустилась вниз. Входная дверь висела на одной петле, её внутренняя часть была иссечена глубокими царапинами, будто по ней драли когтями. В прихожей тоже был разгром. Зеркало разбито. На полу – ещё одно тёмное пятно, меньше.

Она прошла на кухню. На столе стояли две остывшие кружки с недопитым чаем. Рядом – тарелка с недоеденным хлебом. Они завтракали. Перед тем как…

Алиса повернулась и вышла из дома. Она не взяла ничего, кроме свёртка, прижатого к груди, и камня на шее. Она вышла на улицу. Утро было серым, сырым. Напротив, в окне, сидела старуха Магда. Она смотрела прямо на Алису, её вязание замерло в руках. На её лице было не злорадство, не страх. Было пустое, животное любопытство. Потом она медленно, как в замедленной съёмке, потянулась и захлопнула ставни.

Алиса пошла по улице. Она не бежала. Она шла тем своим привычным, призрачным шагом, взгляд опущен в землю. Люди спешили по своим делам, не глядя на неё. Она была частью пейзажа. Никто не видел девочку с пустыми глазами, выходящую из дома с выломанной дверью. Или видели, но предпочитали не видеть.

Она знала, куда идёт. На площадь у высохшего фонтана. Туда, где когда-то старика Арона превратили в пустоту.

Площадь была почти пуста. Только несколько старух сидели на скамейках, да пара торговцев разгружала телегу. Но в центре площади, на том самом месте, был свежий слой чего-то тёмного и рыхлого. Пепел. Он лежал аккуратной, круглой горкой. И ветер, слабый и настойчивый, уже начал развеивать его, уносить тонкими струйками в сторону канав, в лицо прохожим, в открытые окна домов.

Алиса остановилась в трёх шагах от этого пепла. Она стояла и смотрела. Не плача. Не крича. Внутри была та самая пустота. Пепел был чёрным, с серыми прожилками. Он был ещё тёплым? Или ей это казалось? Он пах… ничем. Совсем ничем. Это был запах абсолютного конца.

Она медленно подняла руку, сжала в кулаке камень на груди. Он был тёплым. Горячим даже. Как последний уголь в остывающем костре. Его тепло билось в такт её замедленному сердцу. Это тепло было всем, что у неё осталось от них. От любви. От мира, в котором она была Алисой.

Она разжала кулак, опустила руку. Посмотрела на пепел, потом на свои стоптанные туфли. Потом на серое небо.

И тихо, так тихо, что только губы шевельнулись, произнесла вслух, впервые пробуя новое имя на вкус:

– Меня зовут Вера.

Имя упало в пустоту внутри неё и не вызвало отзвука. Оно было чужим. Холодным. Как ключ от чужой квартиры.

Она повторила громче, для себя, для ветра, для развивающегося пепла:

– Алиса умерла здесь. Вместе с ними.

Это была не метафора. Это был факт. Алиса, девочка, которую любили, которой читали сказки (редко, тайком), которую обнимали (строго по времени) – та девочка сгорела в этом чёрном пепле. Остался пустой сосуд. Осталась Вера Смит. Призрак с тёплым камнем на шее и холодным свёртком в руках.

Она развернулась и пошла прочь от площади. Не оглядываясь. Её шаги были бесшумными, походка – семенящей и незаметной. Она растворялась в утренней толпе, становилась частью городского пейзажа, ещё одной тенью среди теней.

Рассвет, которого она ждала, так и не наступил. Наступил другой день. Первый день жизни Веры.

Глава 8: Пепел

Она не знала, куда идёт. Ноги несли её сами, уводя от площади, от пепла, от того места, где мир раскололся пополам. Она шла, и город вокруг был как декорации к чужому сну – размытые, не имеющие значения. Звуки доносились приглушённо, будто из-под толстого слоя воды. Краски выцвели до оттенков грязи, ржавчины и пепла. Она была призраком, блуждающим среди призраков.

Инстинкт, вбитый годами, направлял её не в людные места, а в щели городского тела: грязные переулки за рынком, арки под мостами, заброшенные дворы, где пахло мочой и разложением. Она двигалась, не выделяясь, взгляд прилип к земле на три шага вперёд, руки засунуты в карманы, сжимая свёрток с документами. Камень на шее был единственной реальной точкой во вселенной – его упрямое, живое тепло проникало сквозь одежду, напоминая, что она ещё не совсем остыла, не совсем превратилась в тень.

Сначала она просто шла. Целью было расстояние. Уйти как можно дальше от того серого дома с выломанной дверью. От площади с чёрным кругом. Уйти от глаз, которые могли искать. Келлахан сказал: «В помещении никого нет». Но он смотрел. Он видел аномалию. Он мог вернуться. Она должна была раствориться.

Через несколько часов блужданий голод скрутил её желудок тупой, знакомой судорогой. Она остановилась у мусорных баков позади дешёвой харчевни. Запах был омерзительным, но среди гниющих овощных очистков и рыбьих костей она увидела полбуханки чёрствого, заплесневелого по краям хлеба. Без отвращения, без мысли, она подобрала его, стряхнула видимую грязь, отломила заплесневелые края и сунула в рот сухой, безвкусный комок. Жевать было трудно, хлеб крошился, царапая горло. Она съела половину, остальное засунула в карман. Еда была топливом. Ничем иным.

Жажда была хуже. Она нашла дырявую водосточную трубу, из которой сочилась ржавая вода. Припала губами к холодному металлу и сделала несколько глотков. Вода была с привкусом железа и чего-то мёртвого, но она утолила жажду.

Ночь она провела в развалинах старой кирпичной кладки на окраине трущоб. Забралась в узкую нишу, где когда-то, видимо, была дверь, свернулась калачиком, прижав свёрток к животу. Было холодно. Осенняя сырость проникала сквозь тонкую ткань платья, заставляя зубы стучать. Она прижала ладонь к камню на груди, и его тепло, слабое, но постоянное, разлилось по грудной клетке, немного согревая. Это было единственное, что отделяло её от полного оцепенения. Она не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в чёрный квадрат ночи, и слушала. Шорохи крыс, далёкие пьяные крики, вой ветра в развалинах. Она была настороже. Каждые полчаса её тело дёргалось от мнимой опасности, и она замирала, сливаясь с камнем, становясь неотличимой от груды битого кирпича.