Ксения Амирова – Изгои. Дитя ночи (страница 10)

Так прошла первая ночь. Рассвет второго дня застал её мокрой от росы и продрогшей до костей. Она выползла из укрытия, её мышцы болели, голова гудела от недосыпа. Но внутри по-прежнему была пустота. Пустота была щитом. Она не позволяла думать о вчерашнем дне. Не позволяла представлять, что теперь делать. Была только инструкция: «Побудь призраком неделю. Две».

Она стала призраком.

Её дни обрели новый, жуткий ритм. Утром – найти еду. Объедки у рынка, выброшенные фрукты с гнильцой, если повезёт – краюха хлеба, украденная с телеги, когда торговец отворачивался. Потом – вода. Потом – поиск места для дня. Она избегала мест, где могли быть люди: ночлежки, приюты. Инстинкт отца был точен – там будут проверять. Она искала пустоты в городе: чердак полуразрушенного дома, подвал с обрушившимся входом, кузов брошенного грузовика в овраге. Она забиралась туда и сидела неподвижно часами, практикуя своё «не-существование», сливаясь с окружающим хламом, становясь частью пейзажа заброшенности.

Она наблюдала. Видела, как патрули Инквизиции проходили по главным улицам. Видела их чёрные плащи и замирала, даже будучи спрятанной. Они не искали её. Они просто были частью пейзажа, как и она. Но однажды, на третий день, она увидела нечто иное. На стене у входа в её старый квартал появился свежий плакат. На нём были схематичные изображения мужчины и женщины. Не фотографии – рисунки, сделанные по описанию. Под ними надпись: «Разыскиваются за подозрение в укрывательстве магических артефактов. Маркус и Лидия Вейн (последняя известная фамилия). Весьма опасны. Любая информация поощряется». Имён «Алиса» не было. Никакого упоминания о девочке. Келлахан сдержал своё негласное слово: «В помещении никого нет». Для системы она не существовала. Это было и облегчением, и новым, леденящим уколом в пустоту. Её родителей стирали из памяти города как ошибку, как мусор.

Она сорвала плакат, когда стемнело, разорвала его на мелкие клочья и развеяла по ветру, как тот пепел на площади.

На пятый день её нашли собаки. Бродячая стая, обитавшая на свалке. Они учуяли её запах, её человечность, слабость. Три худющие, злобные твари окружили её, когда она пробиралась к ручью за водой. Они рычали, обнажая жёлтые клыки. Вспышка ярости, та самая, чёрная и горячая, попыталась прорваться из ледяного комка внутри. Но она подавила её. Вместо этого она вспомнила урок отца. Не сила. Невидимость.

Она не убежала. Она остановилась, опустила взгляд, замедлила дыхание. А потом… отпустила себя. Стала не-объектом. Пустым местом. Собаки приблизились, обнюхивая воздух. Один пёс даже ткнулся мордой в её ногу. Но её нога не была ногой. Она была как камень, как бревно. В её присутствии не было угрозы, не было страха, не было даже жизни как добычи. Собаки постояли, поскулили от недоумения и, потеряв интерес, потрусили прочь.

Это был её первый настоящий успех. Успех Веры, а не Алисы. Она могла исчезнуть не только в темноте комнаты, но и посреди дня, для живых существ. Это знание было холодным, как сталь, и таким же острым.

На восьмой день пошёл холодный, пронизывающий дождь. Она промокла насквозь за минуты, и дрожь стала постоянной, неконтролируемой. Тёплый камень на груди казался единственным источником тепла во вселенной, но его не хватало. Она рискнула. Забрела в район вокзала, где были ночлежки для бедняков и беженцев. Выбрала самую грязную, самую пропахшую потом и отчаянием. Заплатила несколько мелких монет из конверта за место в общем зале, на голом полу, среди таких же потерянных душ.

Там, в этом чадящем, тёмном помещении, полном стонов, кашля и вони немытых тел, она впервые за много дней позволила себе расслабиться на грани сна. И тогда пришли сны. Не сны – воспоминания, прорывающиеся сквозь плотину пустоты.

Она видела отца, не того сурового инструктора, а того, каким он был редко: улыбающегося, когда чинил сломанную музыкальную шкатулку и она вдруг заиграла тоненькую, надтреснутую мелодию. Видела мать, поющую ей тихую колыбельную, когда она болела, её тёплую ладонь на лбу. Видела их обоих, смотрящих на неё не со страхом, а с той самой любовью, что теперь хранилась в камне. А потом эти образы начинали обугливаться по краям, чернеть, рассыпаться в пепел, и из пепла возникали холодные голубые глаза Келлахана, смотрящие прямо на неё из-под кровати.

Она просыпалась с тихим стоном, вся в холодном поту, сердце бешено колотилось. Вокруг храпели, бредили, плакали во сне другие изгои. Её паника растворялась в этом общем море горя. Она сжимала камень, ждала, пока его тепло прогонит холод из сна, и снова пыталась заснуть, уже не отпуская контроль, оставаясь настороже.

Так прошли две недели. Четырнадцать дней жизни в щелях, в подвалах, среди мусора и отбросов. Она научилась пить дождевую воду из луж, предварительно дав ей отстояться. Научилась отличать съедобные коренья от ядовитых по запаху. Научилась спать урывками, всегда полусидя, всегда готовой к бегству. Её одежда превратилась в лохмотья, волосы спутались, лицо покрылось слоем грязи. Она была неотличима от сотен других беспризорников, скитавшихся по задворкам города. Она стала идеальным призраком. Никто не смотрел на неё дважды.

И всё это время она носила с собой адрес. Клочок бумаги, пропитанный теперь потом и грязью, но слова на нём оставались чёткими: «Гаррет. Кузня „Старая Подкова". Нижние доки».

На пятнадцатый день, утром, когда туман висел над городом густым, молочным саваном, она приняла решение. Чутьё, развитое за эти недели, подсказывало: пора. Патрули стали реже появляться в её районе. Анонимные плакаты с лицами родителей начали облезать, их заклеивали новыми объявлениями. О них забывали. О ней не знали никогда. Можно было двигаться дальше.

Она нашла ручей и, спрятавшись в кустах, впервые за две недели попыталась умыться. Вода была ледяной. Она смыла с лица самый толстый слой грязи, попыталась пригладить волосы. Потом достала из свёртка одежду – одно из тех серых, безликих платьев, что висели в её шкафу. Надела его поверх своих лохмотьев. Платье висело на ней мешком, но оно было чистым. Чистота – это тоже маскировка. Нищий в чистой, хоть и бедной, одежде – это не нищий, а просто бедняк. А бедняков в городе тысячи.

Она выбросила свои лохмотья в ручей, смотрела, как их уносит течением. Прощалась с Ветошью, своим первым призрачным обличьем. Теперь она была Верой Смит, сиротой с Севера, ищущей работу.

Нижние доки были царством ржавчины, тумана и вечного полумрака. Воздух здесь был густым от запахов морской соли, гниющей древесины, мазута и чего-то ещё – острого, как страх. Это был мир отверженных: контрабандистов, скупщиков краденого, беглых каторжников и тех, кто предпочитал, чтобы их не находили. Кузня «Старая Подкова» оказалась не кузницей в классическом понимании. Это была огромная, покосившаяся постройка из тёмного, почти чёрного дерева, вросшая в самую кромку приливного бассейна. Из высоко поднятой трубы валил едкий, желтоватый дым, пахнущий не углём, а чем-то химическим. У входа, вместо вывески, висела реальная, гигантская, ржавая подкова.

Алиса – нет, Вера – постояла минуту, наблюдая. К двери то и дело подходили мрачные личности, что-то коротко говорили в щель, им открывали. Никакой вывески, никакой рекламы. Это было место для своих.

Она подошла, постучала. Не трижды. Один раз, твёрдо.

За дверью послышался скрип, щель приоткрылась. В щели блеснул один глаз, цвета мутного янтаря, обведённый сетью красных прожилок.

– Чего? – голос был хриплым, будто его долго драли наждаком.

– Маркус прислал, – сказала Вера, и её голос, не использовавшийся для речи две недели, прозвучал сипло и неуверенно. Она вынула из кармана истрёпанный клочок, просунула в щель. – За долг.

Глаз скользнул по бумажке. Послышалось тяжёлое, сопящее дыхание. Щель захлопнулась. Прошла долгая минута. Вера стояла, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику под чистым платьем. Всё было ошибкой. Это ловушка. Она сейчас выйдет и…

Дверь со скрипом распахнулась внутрь. В проёме стоял человек, который мог быть вытесан из того же тёмного дерева, что и его кузня. Высокий, сухой, жилистый, с лицом, покрытым шрамами и щетиной седой бороды. На нём был кожаный фартук, заляпанный странными пятнами – не ржавчиной, а чем-то вроде окаменевшей смолы или кислотных разводов. Его руки, огромные, с пальцами, похожими на стальные клещи, были покрыты старыми ожогами и свежими ссадинами. Но главное – глаза. Янтарные, умные, усталые и полные такого глубокого, выстраданного недоверия, что перед ним меркли даже уроки её отца.

– Заходи, – буркнул он, отступая в полумрак. – И закрой за собой. Намертво.

Вера переступила порог. За ней с грохотом захлопнулась массивная дверь, и её охватила густая, горячая тьма, пропахшая металлом, химикатами и мужским потом. Она стояла, слепя после дневного света, чувствуя, как огромная фигура Гаррета обходит её, изучая, будто подозрительный механизм.

– Маркус, говоришь? – его голос прозвучал прямо у неё над ухом, и она вздрогнула. – Маркус мёртв. Слыхал. Вместе с женой. Сгорели.

Вера кивнула, не в силах вымолвить слово.

– И что? Пришла за долгом? Долг был жизнью. Его жизнь кончилась. Долг списан.

Она заставила себя поднять голову, встретиться с этими янтарными глазами. В них не было жалости. Не было злобы. Была только усталая констатация факта.