Ксения Амирова – Изгои. Дитя ночи (страница 8)
Мать снова всхлипнула и выбежала из комнаты, прикрыв рот ладонью. Отец посмотрел на Алису ещё раз, долгим, пронзительным взглядом, будто пытаясь впечатать её образ в свою память навсегда. Потом кивнул – коротко, резко – и вышел вслед за женой.
Алиса осталась одна в гостиной с тремя предметами на столе. Вернее, с двумя – один висел у неё на шее. Она медленно подняла руку, сжала камень в кулаке. Тепло пульсировало в такт её замедленному сердцебиению. Оно было живым. Это тепло было любовью. Последним кусочком реального мира, который ей разрешалось взять с собой.
Она перевела взгляд на конверт и клочок бумаги. Это были инструменты. Инструменты для мира призраков. Мира, где Вера Смит должна была научиться ходить, дышать и убивать.
Она аккуратно сложила бумажку, сунула её в самый потайной карман платья, тот, что мать сшила специально. Конверт положила под матрас. Камень остался на шее, скрытый высоким воротником кофты.
Она подошла к окну, отодвинула занавеску ровно настолько, чтобы видеть улицу. Напротив, в окне синего дома, сидела старая Магда. Она вязала что-то, её пальцы быстро мелькали. Иногда она бросала быстрый, скользящий взгляд на их дом. Жаждала ли она новой порции драмы для своих сплетен? Или просто боялась, как и все?
Алиса смотрела на неё без ненависти. Без любви. Без всяких чувств. Старая женщина была просто элементом ландшафта. Как фонарный столб. Как трещина в асфальте. Она была частью системы, которая готовилась их перемолоть. А систему не ненавидят. Её либо обходят, либо ломают.
Она отпустила занавеску. В комнате снова стало темно. Она стояла посреди комнаты, в полной тишине, слушая тиканье часов и далекие звуки города. Внутри неё было пусто. Но в этой пустоте теперь лежали три предмета: горячий камень любви, холодный конверт выживания и обугленный адрес надежды.
Она была готова. Готова к тому, что рассвет, которого она ждала каждое утро последние четырнадцать лет, на этот раз может и не наступить.
Глава 7: Рассвет, которого не было
Рассвет всегда был для Алисы абстракцией. Серой полосой за грязным стеклом, сигналом к началу нового, такого же, как вчера, дня уроков, тишины и страха. Но в ту ночь она ждала его с таким напряжением, что казалось, время остановилось, застыв в липком, чёрном янтаре.
После «обряда» она не ложилась. Сидела на краю кровати, одетая в тёмное немаркое, как велел отец, подошвы тапочек уже были повёрнуты к двери. Конверт с деньгами и документами лежал у неё на коленях, завёрнутый в кусок вощёной ткани, чтобы не шуршал. Камень матери – нет, уже
камень – был спрятан под одеждой, но его тепло она чувствовала сквозь ткань, ровную, упрямую пульсацию. Она не позволяла себе думать. Не позволяла представлять, что значит «если мы не вернёмся». Вместо этого она повторяла про себя, как мантру, инструкцию отца: «Тень. Ничто. Ждать до полудня. Не выходить». Она визуализировала каждый шаг: как она сольётся с пространством под кроватью (не в шкафу – шкаф был ловушкой), как замедлит дыхание до одного вдоха в минуту, как превратится в пылинку, в холодное пятно на полу.
Родители не спали в своей комнате. Она слышала их приглушённые голоса – не шёпот, а тихую, напряжённую речь. Отец что-то инструктировал. Мать что-то спрашивала, голос её звучал тонко, как надтреснутый фарфор. Потом наступила тишина. Та самая «неправильная тишина», о которой говорил отец? Нет, пока ещё нет. Это была тишина ожидания. Тишина людей, прислушивающихся к шагам судьбы на лестнице.
Часы в гостиной пробили два. Потом три. Город за окном погрузился в самую глубокую, пьяную спячку. Даже ветер стих. Алиса чувствовала, как её веки слипаются от усталости, но каждый раз, когда она начинала клевать носом, её дёргало от внутреннего толчка адреналина. Она вставала, бесшумно прохаживалась по комнате, разминая затекшие ноги, потом снова садилась.
В четыре утра тишину разрезал далёкий, но отчётливый звук – скрип тормозов грузовика где-то за кварталом. Сердце Алисы ухнуло вниз. Она замерла, вцепившись пальцами в край матраца. Потом – ничего. Тишина снова сомкнулась. Ложная тревога. Она выдохнула, чувствуя, как дрожь пробегает по её рукам.
Но напряжение не ушло. Оно нарастало, как давление перед грозой. Воздух в комнате стал тяжёлым, густым, им было трудно дышать. Она смотрела на щель под дверью – там лежала тонкая полоска темноты из коридора. Эта полоска была её единственной связью с внешним миром комнаты.
В пятом часу она задремала. Не сон, а странное, полусознательное состояние, когда тело отдыхает, но все чувства настороже. И в этом состоянии она
это раньше, чем услышала.
Холод. Не физический. Метафизический. Тот самый, что исходил от камня на браслете инквизитора. Ощущение ледяной, бездушной пустоты, приближающейся по спирали, как торнадо. Оно плыло по спящим улицам, ощупывало стены домов, искало трещину, слабину, аномалию.
Алиса проснулась мгновенно, сердце колотилось как бешеное. Она сидела неподвижно, вся превратившись в слух.
Сначала – шаги. Не один, не два. Несколько пар тяжёлых, подбитых железом сапог. Они не пытались скрыть свой подход. Они шли чётко, мерно, с той самой неспешной уверенностью силы, которой нечего бояться. Шаги остановились у их дома.
Тишина на три удара сердца.
Потом – стук.
Не три вежливых удара, как у Келлахана. Один. Глухой, мощный, как удар кувалды по воротам склепа. Древесина входной двери жалобно затрещала.
Алиса не думала. Тело сработало на автомате, выполняя заученную годами программу. Она схватила свёрток с документами, скатилась с кровати на пол и, не вставая, проползла под кровать. Пространство там было узким, пыльным, пахло мышиным помётом и страхом. Она прижалась к дальней стене, свернулась в клубок, засунув свёрток под себя. Потом закрыла глаза и начала «исчезать».
Она не просто затаилась. Она совершила тот самый ментальный кульбит, которому научилась в доках. Она отозвала своё присутствие из мира. Стала холодным пятном на полу. Сгустком ничего. Её дыхание замедлилось до одного поверхностного, беззвучного вдоха в две минуты. Сердцебиение она не могла остановить, но смогла замедлить, успокоить, представив, что сердце – это просто тихий, далёкий моторчик, работающий в другой комнате.
Внизу грохот повторился. На этот раз с дребезжанием ломаемого дерева и звоном разлетающегося железа – это сломали засовы. Дверь с треском распахнулась, ударившись о стену. Тяжёлые, уверенные шаги ввалились в прихожую.
Голосов не было. Только шаги. Они разошлись по первому этажу – кто-то на кухню, кто-то в гостиную. Слышался глухой стук открываемых шкафов, скрип отодвигаемой мебели. Методичный, профессиональный обыск.
Потом шаги поднялись по лестнице. Их было двое. Может, трое. Они вошли в комнату родителей. Алиса услышала низкий, неразборчивый голос – вопрос. Потом голос отца, спокойный, почтительный, но с новой, металлической ноткой: «Капитан? В чём дело? У нас есть разрешение на…»
Его голос оборвался. Послышался глухой, мягкий звук – не удар, а скорее толчок, и тяжёлое тело, рухнувшее на пол. Потом – приглушённый, сорвавшийся крик матери. Короткий. Её крик был резко прерван тем же глухим, удушающим звуком. Потом – тишина. Настоящая тишина. В которой слышалось только тяжёлое, ровное дыхание незваных гостей.
Алиса лежала под кроватью, не двигаясь. Она не чувствовала ничего. Ни страха, ни горя, ни ярости. Её сознание было чистым, пустым экраном, на который проецировались только звуки. Она была наблюдателем. Призраком. Как и учили.
Шаги вышли из комнаты родителей. Один набор шагов направился в её комнату. Дверь открылась без стука – её просто толкнули.
Сапоги инквизиторов, чёрные, начищенные до матового блеска, даже в полутьме, остановились на пороге. Алиса видела их через щель между полом и краем покрывала. Сапоги были мокрыми от уличной грязи. Один из инквизиторов сделал шаг внутрь. Его сапог оказался в сантиметре от её носа, прикрытого рукой. Она видела каждую строчку на подошве, каждый кусочек прилипшей грязи.
Он постоял секунду, его взгляд скользнул по комнате. Она чувствовала его внимательность, холодную и аналитическую, как луч радара. Он смотрел на кровать, на смятую простыню, на открытую дверцу шкафа (она оставила её открытой специально, чтобы не было звука открывания). Потом его взгляд упал на пол. На пыль. Он заметил следы? Следы её ползания? Её сердце замерло.
Но сапог развернулся и отошёл. Инквизитор что-то пробормотал своему напарнику, всё ещё стоявшему в дверях: «…чисто. Пустая комната».
В этот момент в коридоре послышались новые шаги. Более лёгкие, уверенные. И голос. Голос, который она слышала однажды и запомнила навсегда – плоский, отточенный, лишённый тембра. Капитан Келлахан.
– Отчёт, – сказал он, не заходя в комнату.
– Ничего, капитан, – ответил инквизитор у двери. – Детская. Пустая. Похоже, не использовалась годами.
Пауза. Алиса чувствовала, как холодная пустота, исходившая от Келлахана, наполнила собой весь коридор, просочилась под дверь, поползла по полу к её убежищу. Этот холод был умным. Он искал.
– Объекты изолированы? – спросил Келлахан, и в его голосе не было ни удовлетворения, ни разочарования. Просто констатация.
– Да, капитан. Оба объекта нейтрализованы. Сопротивления не оказывали.