Ксения Амирова – Изгои. Дитя ночи (страница 4)

Пёс взвизгнул. Но это был не визг боли от укуса или удара. Это был звук чистого, первобытного, психологического ужаса. Ужаса перед небытием. Он отпрыгнул назад, ударился задом о забор, отскочил, пустился наутек, поджав хвост между ног, скуля на высокой, почти детской ноте. Он бежал, поскальзываясь в грязи, не оглядываясь, пока не скрылся в темноте.

Тени медленно отползли назад, в свои уголки, послушные и… сытые? Да, в них было что-то удовлетворённое. Они улеглись, стали обычными тенями.

Алиса стояла, трясясь. Но не от страха теперь. От странного, леденящего восторга. От головокружительного ощущения силы. Она это сделала. Она защитилась. Не убежала, не застыла, не попросила пощады. Она ударила. И это сработало. Она не была беспомощной. Внутри неё было оружие. Страшное, тёмное, но

её

.

Она подняла руки, смотря на них при тусклом свете, пробивавшемся с улицы. Они были обычными руками. Но она чувствовала в них лёгкое, приятное покалывание, будто после долгого сна. Она чувствовала, как та чёрная, тёплая субстанция медленно стекает обратно внутрь, успокаиваясь, но не исчезая. Комок в животе снова сформировался, но теперь он был не ледяным. Он был тёплым. И пульсирующим.

С этим чувством, с этой опасной, запретной радостью, она почти побежала домой, забыв про хлеб, забыв про маску. Её щёки горели, глаза, обычно пустые, горели лихорадочным блеском.

Родители поняли всё мгновенно, как только она переступила порог. Они увидели не обычную серую тень, вернувшуюся с поручения, а взволнованное, почти сияющее существо. Отец, читавший какую-то техническую схему у стола, резко поднял голову. Мать, штопавшая носки, замерла с иглой в воздухе.

– Где хлеб? – спросил отец, его голос был тише обычного.

Алиса запнулась. Радость начала угасать, уступая место знакомой тревоге. Она открыла рот, но слова застряли в горле.

– Что случилось? – уже вставая, спросила мать. В её голосе была знакомая, леденящая нотка.

И Алиса, запинаясь, сбивчиво, выпалила историю. Про пса, про переулок, про страх, а потом – про тени. Она не могла скрыть волнения, гордости. Она ждала… не знала, чего ждала. Может, удивления? Может, даже похвалы за находчивость?

Лица родителей побелели, как мел. Мать ахнула, прикрыв рот ладонью. Отец медленно поднялся. Казалось, он вырос на полметра, заполнив собой всю комнату. В его глазах не было ни удивления, ни гордости. Там был настоящий, панический, животный ужас. Такой же, как в день на рынке, только направленный теперь на неё.

Он молча подошёл. Не быстро. Медленно, как катастрофа. Алиса отступила на шаг, инстинктивно поднимая руки, но он не собирался бить её по лицу. Он двинулся с такой силой и скоростью, что она не успела среагировать. Он схватил её не за плечи, а за грудки платья, швырнул на пол с силой, несоразмерной с её весом. Удар об скрипучие доски вышиб из неё дух. Потом он наклонился, схватил её за предплечья и потряс так, что у неё затрещали зубы, а в глазах поплыли чёрные круги.

– Никогда! – проревел он, и его лицо, обычно непроницаемое, было искажено не гневом, а всепоглощающей, безумной яростью страха.

– Никогда, слышишь?! Ты хочешь сгореть?! Хочешь, чтобы мы все сгорели заживо на площади?! Это они! Они это чуют, как гончие! Такой всплеск… такая тьма… они могли быть за милю! Они сейчас могут уже идти сюда! Ты убила нас! Ты убила нас своей глупостью!

Он отпустил её так резко, что она ударилась затылком о пол. Он отшатнулся, отвернулся, схватился руками за голову, будто пытался раздавить собственный череп. Его плечи задрожали. Мать, с лицом, залитым слезами, подбежала к Алисе не чтобы обнять, а чтобы грубо ощупать, целы ли кости, не сломал ли он что-нибудь.

– Маркус… – всхлипнула она.

– Молчи! – рявкнул он, не оборачиваясь. Потом, сделав над собой нечеловеческое усилие, выпрямился. Его лицо снова стало каменным, но теперь это была маска, натянутая на безумие. – Ритуал. Сейчас же.

Вечером был ритуал «очищения». Они проводили его вместе, будто жрецы какого-то ужасного культа. Они посадили Алису на табурет в центре самой большой комнаты, вынесли оттуда всё лишнее, чтобы ничто не отвлекало. Отец принёс и установил на столе слепящую лампу-прожектор, которую использовал для тонкой работы с механизмами. Он направил её ей прямо в лицо и включил.

Яркий, белый, почти физически ощутимый луч света ударил в глаза. Алиса зажмурилась, зашипела от боли.

– Открой глаза, – прозвучал голос отца, плоский и мёртвый. – Смотри на свет. Это единственное, что может спасти. Выжигай эту тьму. Выжигай её из себя. Она – смерть. Она – конец. Она – пепел.

– Папа, я не могу…

– СМОТРИ!

Она заставила себя открыть глаза. Боль была мгновенной и невыносимой. Свет прожигал роговицу, вонзался иглами в мозг. Слёзы хлынули ручьём, но она не моргала, не могла моргнуть, парализованная болью и приказом. Она смотрела в этот ослепительный белый ад, чувствуя, как образы теней, пса, её собственного торжества выжигаются из сетчатки, из памяти. Она чувствовала, как то тёплое, чёрное, живое, что пробудилось в переулке, съёживается, прячется, сжимается в паническом ужасе от этого сияния. Оно не горело. Оно замораживалось. Сжималось в крошечный, невероятно плотный и холодный шарик где-то глубоко внизу, у самого основания позвоночника. Шарик стыда. Шарик ненависти. Но не к миру. К себе. К той части себя, что оказалась такой опасной, такой чудовищной.

Через час, когда её сознание уже плавало на грани обморока от боли и истощения, отец выключил лампу. Внезапно наступившая темнота была благословением и новой пыткой одновременно. Она ничего не видела, только цветные пятна и сполохи белого огня на чёрном фоне.

Она услышала шаги. Отец опустился перед ней на колени. Его руки, грубые и тёплые, нашли её лицо, осторожно приподняли его. Потом он прижал её голову к своему плечу. Его рубаха пахла потом и металлом.

– Прости, – прошептал он, и его голос снова был голосом папы, того, редкого, что оставался после уроков. Голосом, полным бесконечной боли. – Прости, родная. Но ты должна… должна забыть. Должна. Это не дар. Не сила. Это болезнь. Клеймо. Оно ведёт прямиком к костру. Я не могу… я не позволю…

Он замолчал, просто держа её. Мать, тихо плача, намазала ей лицо какой-то успокаивающей, пахнущей травами мазью. Руки её дрожали.

– Ты должна быть сильнее, малышка, – шептала она сквозь слёзы, и её слова звучали как заклинание, как молитва. – Сильнее своих… своих демонов. Сильнее самой себя. Пожалуйста.

Алиса лежала потом в кровати, уставившись в потолок, который плыл и колыхался в её воспалённом, повреждённом зрении. Внутри был ледяной ком. Теперь уже намертво замороженный. И новый урок, самый страшный из всех, был усвоен на клеточном уровне: то, что является частью тебя, что может защитить, – это самое опасное, что в тебе есть. Оно должно быть уничтожено. Заморожено. Забыто.

Правило третье: твоя сущность, твоя истинная природа, не должна существовать. Ни для мира. Ни, в первую очередь, для тебя самой.

Глава 4: Последнее правило

Ей исполнилось четырнадцать. Юность, которая у других девушек окрашивала мир в робкие, пастельные тона надежды и первых взглядов на мальчиков, для Алисы стала лишь завершающим штрихом в её превращении. Она была живым призраком в стенах собственного дома – существом с бесшумной походкой, дыханием, подстроенным под скрип половиц, и взглядом, который никогда ни на чём не задерживался надолго. Она научилась смотреть сквозь вещи, мимо людей, так что даже мать иногда вздрагивала, встретив её остекленевшие глаза в коридоре.

Эмоции, те самые «волны-маяки», она научилась не просто прятать, а дробить, распылять в ничто. Злость после окрика отца превращалась в лёгкое напряжение в мышцах шеи, которое она тут же расслабляла. Мимолётная грусть при виде пролетавшей за окном птицы растворялась в наблюдении за узором капель на стекле. Она стала мастером самоаннигиляции. Ледяной ком внизу живота, тот самый шарик замороженной тьмы, иногда пульсировал, напоминая о себе тупой, давящей болью, похожей на несварение. Она научилась игнорировать и это. Боль была фантомной – от ампутированной конечности, которой лучше бы не было.

Отец, Маркус, наблюдал за ней с мрачным, но несомненным удовлетворением. Она была его самым сложным, самым важным проектом. Проектом выживания. Каждый её бесшумный шаг, каждый взгляд «в никуда» был для него доказательством – он не зря ломал её, не зря калечил её детство. Он лепил из глины страх. И глина затвердела в идеальную, небьющуюся форму.

И проект подходил к завершению.

Однажды поздним вечером, когда город за окном утонул в сизой, непроглядной тьме, а в квартире царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и скрипом старого дома, отец сказал: «Одевайся. Тёмное. Немаркое. Не шерсть – шуршит. Экзамен».

Сердце у Алисы ёкнуло – не страхом, а чем-то вроде холодного, отстранённого любопытства. На лице ничего не дрогнуло. Она лишь кивнула и отправилась в свою каморку.

Она надела старые, почти чёрные штаны из грубой хлопчатобумажной ткани и такую же поношенную кофту. На ноги – мягкие, прорезиненные тапочки на тонкой подошве, позволявшие чувствовать каждую неровность пола. Отец уже ждал её в прихожей, сам облачённый в тёмный, безликий плащ и шапку, скрывавшую характерные седые виски. В руках у него был небольшой, обтянутый кожей ящичек.