Ксения Амирова – Изгои. Дитя ночи (страница 3)
– Нет! – выкрикнула она, и её тонкий, сорванный голосок прозвучал как стекло, разбивающееся о камень в тишине квартиры. – Не трогай! Не хочу! Ненавижу этот шкаф! Он воняет смертью! Ненавижу сидеть там! Ненавижу, когда вы так говорите! Ненавижу!
Она кричала, выплёскивая всё, что копилось в ней не час, а годами. Слёзы, настоящие, горячие и горькие, хлынули из неё потоком. Маска треснула, и из-под неё выглянуло измученное, испуганное детское лицо.
Отец резко шагнул вперёд. Алиса инстинктивно вжалась в угол шкафа, ожидая удара, толчка, грубого захвата. Но он не ударил. Он схватил её за плечи, не больно, но так крепко, что движение стало невозможно, пригнулся, опустившись на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо оказалось в сантиметрах от её лица. И в его глазах, серых и глубоких, она впервые за долгое время увидела не инструктора, не надзирателя. Она увидела отца. И в этих глазах не было гнева.
Там был животный, неприкрытый, панический страх. Такой же, как у неё. Только в тысячу раз сильнее, потому что он был не за себя. Он был за неё.
– Ты должна, – прошептал он, и его голос, всегда твёрдый, сорвался, стал хриплым, надтреснутым. – Должна научиться, доченька. Иначе они тебя найдут. Найдут по твоим слезам. По твоей ненависти. По твоему… теплу. И будет… будет как с дедушкой Ароном. Только хуже. Понимаешь? Хуже. Они не просто погасят тебя. Они заставят тебя служить. Они сломают тебя и сделают оружием против таких же, как мы. Или просто… просто сотрут, будто тебя и не было. Ты должна стать тем, кого нельзя найти. Даже если для этого придётся перестать быть собой. Понимаешь?
Он обнял её, грубо, неловко, прижал к своей широкой, твёрдой груди. Он пах пылью, металлом (он где-то подрабатывал механиком), потом и этим всепроникающим страхом. Алиса замерла, обездвиженная, потом её тело дёрнулось в рыдании, и она обвила его шею тонкими руками, вцепилась в грубую ткань его рубахи. Она плакала, давясь, всхлипывая, и он позволял. Он гладил её волосы одной тяжёлой, мозолистой рукой.
Это длилось ровно три минуты. Алиса знала, потому что слышала, как на стене в гостиной тикали маятниковые часы. Раз-тик. Два-так. Отец отсчитывал. Не из жестокости. Из дисциплины. Эмоции были роскошью, которую можно было позволить себе лишь краткий, строго отмеренный миг.
На сотой секунде он аккуратно, но неумолимо отсоединил её руки, отстранился. Его лицо снова стало гранитным. Слёз на нём не было.
– Достаточно, – сказал он, и голос снова обрёл твёрдость, хоть и с лёгкой хрипотцой. – Эмоции потрачены. Теперь – маска. Мама покажет. Я пойду проверю замки.
Он вышел, тяжёлые шаги его затихли в дальней комнате.
Мать, всё это время молча стоявшая и смотревшая на них с лицом, искажённым болью, снова поднесла полотенце. Теперь её прикосновения были безжалостно методичными. Она вытерла Алисе лицо, промыла глаза, поправила волосы.
– Смотри на меня, – тихо сказала она. – Повторяй. Брови. Лоб. Губы. Взгляд.
Алиса, с опухшим лицом и пустой грудью, смотрела на мать и пыталась копировать это каменное, красивое, мёртвое лицо. Она училась предавать себя. Училась хоронить Алису живьём.
Позже, лёжа в кровати, она смотрела в потолок, где узоры из трещин складывались в странные, зловещие фигуры. Внутри была пустота, которую она так старательно выращивала. Но на самом краю этой пустоты, в самой её глубине, теплился крошечный, запретный уголёк. Тот самый, что разгорелся сегодня в объятиях отца. Он горел больно, но это было единственное, что напоминало ей, что она ещё не совсем тень. Ещё не совсем пустота.
Ей снилась тень. Не страшная. Большая, бесформенная, тёплая. Она обнимала Алису, и в этих объятиях не нужно было прятаться, молчать, быть пустотой, учиться маске. Это был сон. Единственное место в её вселенной, где правило второе не действовало. Где можно было просто чувствовать. И быть любимой просто так, не за умение исчезать.
Глава 3: Правило третье: не существует
Прошло два года. Время в их квартире текло не линейно, а по спирали, каждый виток которой был точной копией предыдущего. Уроки, упражнения, маски. Мир за запотевшим окном окончательно превратился в чёрно-белую гравюру, где яркие цвета были залиты тушью страха, а звуки – приглушены ватой вечной тревоги. Алиса стала мастером не-присутствия. Её походка – мелкая, семенящая, бесшумная – не привлекала внимания. Взгляд, всегда опущенный к земле на три шага вперёд, не был испуганным; он был незаинтересованным, пустым, как у человека, поглощённого скучными мыслями. Она научилась есть без удовольствия, механически пережёвывая безвкусную похлёбку, просто чтобы утолить голод – ещё одну телесную слабость, которую надо было минимизировать. Смех она почти разучилась издавать. Однажды, услышав по радио обрывок старой комедии, она лишь почувствовала странный спазм в диафрагме, быстро подавленный, как запретный рефлекс.
Но внутри, под этим многослойным панцирем льда и дисциплины, что-то жило. Не спало – жило. Что-то тёмное, вязкое и пугающе тёплое. Она чувствовала его по ночам – лёгкое, почти неосязаемое шевеление в углу комнаты, где сходились тени от комода и шкафа. Будто они тянулись к ней, эти тени, как растения к солнцу. Она замечала, что её собственная тень, отбрасываемая тусклой лампой, иногда вела себя не по законам физики. Она была чуть гуще, чуть чернее, чем должна была быть, её края были нечёткими, размытыми, будто она медленно испарялась в окружающий полумрак. А в моменты крайнего напряжения, когда отец особенно придирчиво проверял её «пустоту», тень у её ног могла едва заметно дрогнуть, словно чёрная лужа, в которую упала невидимая капля.
Она боялась этого. Боялась больше, чем инквизиторов на улице. Потому что это было внутри. Это было
. А правило было железным: то, что является частью тебя, что отличает тебя, – это самое опасное, что в тебе есть. Это клеймо. Это смертный приговор.
Однажды поздней осенью, когда город утопал в жёлто-серой грязи из опавших листьев и бесконечного дождя, её послали в дальнюю лавку за чёрствым хлебом. Свежий был слишком дорог и слишком заметен – кто эти бедняки, которые могут позволить себе свежий хлеб? Путь лежал через старый квартал у обветшалой стены, где в узких, пахнущих помоями и ржавчиной переулках ютились мастерские жестянщиков и бондарей. Воздух здесь всегда был насыщен звоном молотков и кисловатым запахом мокрой стружки.
Алиса свернула в знакомый проулок, чтобы сократить дорогу. Сумерки сгущались быстро, и фонари здесь не горели никогда. Она двигалась привычным призрачным шагом, сливаясь с тёмными стенами сараев. И почти на выходе из переулка, где он упирался в забор из ржавой колючей проволоки, её ждал пёс.
Не бродяга. Поджарый, мускулистый дворняга с обрубленными ушами и жёлтыми, умными глазами. Он принадлежал, кажется, одному из жестянщиков – злобный страж территории. Пёс стоял, перекрывая узкий проход, низко опустив голову. Глубокое, раскатистое рычание вырывалось из его глотки, вибрируя в сыром воздухе. Это был не вопрос, а утверждение.
Алиса замерла. Правила, выбитые в её сознании, сработали мгновенно: не провоцировать, отступать медленно, не смотреть в глаза, не показывать страха. Страх – это запах. Его чуют. Но её ноги, будто вросли в липкую грязь переулка. Ледяной ком паники, знакомый и почти уютный в своей предсказуемости, сдавил горло, заставил похолодеть пальцы. А пёс, почуяв эту мгновенную парализующую слабину, сделал уверенный шаг вперёд. Рык перешёл в предупреждающий, отрывистый лай. Он показывал клыки – жёлтые, острые.
И тогда что-то в Алисе лопнуло.
Страх не исчез. Он перевернулся. Превратился во что-то иное. Не холодное, а чёрное. Густое, как смола. Кипящее, как расплавленный металл. Это была ярость. Дикая, слепая, всесокрушающая ярость. На этого пса с его тупыми жёлтыми глазами. На этот вонючий переулок. На серое, вечно плачущее небо. На шкаф, пахнущий смертью. На уроки, выгрызающие из неё душу. На пустые, остекленевшие глаза старого Арона. На всю эту бесконечную, унизительную, давящую жизнь в страхе. Она не выдержала этого давления. Последней каплей стало это собачье презрение.
Она не закричала. Кричать было нельзя. Она выдохнула.
Выдохнула не воздух. Она выдохнула ту самую тьму, что копилась в ней годами, ту тёплую, живую черноту, которую она так боялась. Выдохнула её из того самого ледяного комка в глубине живота, который вдруг растаял и обратился в чёрное пламя.
Тени в переулке – под забором из колючки, у ржавой бочки, в углублении кирпичной кладки, у её собственных ног – дёрнулись, как по единой, незримой команде. Они оторвались от поверхностей. Не как существа, а как субстанция. Чёрные, тягучие, невесомые щупальца, лишённые формы, но полные намерения. Они потянулись к ней. И не просто к ней – через неё. К псу.
Они обволокли его не физически, не как сеть. Они окутали его своим холодным, абсолютным отсутствием. Отсутствием света, звука, запаха, самого пространства. Для пса мир внезапно перестал существовать. Он не видел, не слышал, не чувствовал запаха. Он оказался в вакууме, в чёрной, беззвучной, бесчувственной пустоте, где не было даже его собственного тела.