Ксения Амирова – Изгои. Дитя ночи (страница 2)

Алиса стояла посреди прихожей, холодея. Она всё ещё сжимала в кулаке другой руки тот самый камушек с дыркой, который старый Арон дал ей на прошлой неделе. «На удачу, пташка». Камень был тёплым от её ладони. Но эта теплота казалась теперь насмешкой, осквернением. Она разжала пальцы. Гладкий серый камешек лежал на её ладони, безжизненный. Она почувствовала, как последнее тепло из него уходит, впитывается холодом, идущим изнутри неё самой. Через несколько секунд он стал таким же ледяным, как артефакт на руке инквизитора.

Урок был выжжен в её памяти огнём леденящей Пустоты. Правило первое: не выделяйся. Ибо то, что выделяется, становится мишенью. А мишень стирают в порошок и развеивают по ветру.

Она медленно подняла глаза и увидела в зеркале в прихожей своё отражение: бледное, испуганное личико с огромными тёмными глазами. Она ненавидела это отражение. Оно выделялось. Оно чувствовало. Оно существовало.

И это было смертельно опасно.

Глава 2: Правило второе: не чувствуй

Дом не был убежищем. Он был продолжением рынка – тем же капканом, только стены здесь были известны, а опасность легитимизирована словом «урок». Если на улице страх был аморфным, вездесущим смогом, то здесь его прессовали в аккуратные, отточенные блоки и методично вкладывали в неё, Алису, словно в сейф, который предстояло закопать.

Отец, Маркус, ждал их в гостиной. Он не сидел – он был водружён на единственный жёсткий стул у холодной печки, его поза была выверенной статуей стража. При их входе он даже голову не повернул, лишь глаза, серые и глубокие, как колодцы в безлунную ночь, скользнули по ним, сделали мгновенную инвентаризацию: целы, на месте, испуганы. Его собственное лицо, обычно напоминающее высеченный из гранита утёс, дрогнуло. Не явно. Только знавшая его много лет Лидия и научившаяся читать малейшие вибрации страха Алиса могли заметить: скулы стали ещё жёстче, будто он стискивал зубы, а в уголках рта легла пара лишних, острых как лезвие морщин. Потом лицо снова стало непроницаемым, забетонированным.

– Упражнения, – произнёс он. Это было не слово, а приказ, выбитый на каменной скрижали. Никаких вопросов «как дела?», «что случилось?». Случилось то, что и должно было случиться в их мире. Следующий логический шаг – тренировка.

Алиса молча, не поднимая глаз, прошла по скрипучему половику в свою комнату. Комнатой это можно было назвать лишь из вежливости. Бывший чулан, отгороженный тонкой фанерной перегородкой. Пространство, в котором можно было либо стоять, либо лежать. Никаких намёков на детство: ни рисунков, ни кукол, ни ярких лоскутов. Серая стиранная до дыр простыня на узкой койке, дощатый комод с единственной свечой в жестяном подсвечнике, и главный предмет мебели – большой, дубовый, почерневший от времени шкаф. Он пах. Пах не плесенью, а нафталином, лавандой и старым, мёртвым деревом. Это был запах забвения.

Правило второе: не чувствуй. Чувства – это волны в тихом омуте. Всплеск радости, судорога страха, рябь тоски – всё это расходится кругами в незримом эфире. Их могут уловить. У Инквизиции, как шептался отец в самые отчаянные ночи, есть люди-резонаторы, приборы-щупы. Они сканируют город на предмет «эмоциональных аномалий». А что может быть аномальнее, чем спрятанный, нелегальный дар, пульсирующий в страхе? Чувства – это маяк. И его нужно гасить.

Отец тяжёлой походкой вошёл за ней, заполнив собой дверной проём. Он открыл дверцу шкафа, и знакомый, густой запах ударил Алисе в нос. Внутри висели несколько безликих платьев – серое, коричневое, тёмно-синее. Цвета грязи, сумерек и шинелей.

– Внутрь, – сказал он. – Стандартный цикл. Дай сигнал, когда начнёшь.

Алиса забралась внутрь, свернулась калачиком на гладком, холодном дереве дна. Поза была выучена до автоматизма: спина прижата к задней стенке, колени к груди, руки обхватывают голени, голова опущена на колени. Минимизация объёма. Стать комочком. Стать незначительным.

Отец захлопнул дверцу. Щёлкнул внутренний засов – не для того, чтобы запереть, это была часть ритуала. Полная, абсолютная темнота. Не та, что бывает ночью, когда глаза постепенно привыкают и выхватывают очертания. Это была материальная темнота, бархатная и густая, напитанная запахами лаванды (мать клала её, чтобы отпугнуть моль) и чего-то старческого, угасшего. Темнота была её единственной подругой и самым беспощадным учителем.

Она закрыла глаза. Внутренняя темнота слилась с внешней.

«Не думай, – звучал в голове отцовский голос, отчеканенный за сотни повторений. – Мысль – это искра. Искра оставляет след в пепле. Хотеть – значит тянуться. Тянуться – значит выдавать направление. Дыши. Раз. Два. Замедли. Три… четыре… Пять… Шесть… Между вдохом и выдохом – пустота. Стань этой пустотой. Между мыслями – пропасть. Стань этой пропастью».

Она пыталась. Сначала всегда было тяжело. В темноте за закрытыми веками вспыхивали образы, навязанные днём: серебряная пряжка, отражавшая тусклое небо, голубые, пустые глаза капитана, и самое страшное – глаза старого Арона в тот миг, когда в них погасло всё. Не боль, не страх – просто… отключили свет. Ей хотелось в туалет – предательский, детский, физический сигнал. Её мучила жажда. Горло перехватило спазмом. Ей было жалко старика – острая, режущая жалость. Ей было страшно за себя, за мать, за отца, который сейчас сидит с каменным лицом в соседней комнате.

Каждая эмоция, каждая телесная нужда была клеймом. Предательством. Они кричали в тишине её черепа: «Я здесь! Я живая! Я чувствую!». Отец говорил, что лучшие охотники чувствуют не магию, а жизнь. Напряжённую, пульсирующую, яркую жизнь, которая так контрастирует с серым, притуплённым фоном обывателей.

Она сосредоточилась на дыхании. Раз… два… вдох короче, выдох длиннее. Представила, как с каждым выдохом из неё выходит тепло, цвет, звук. Она – пустая пещера, по которой гуляет только ветер. Ветер её дыхания.

И тут она услышала. Не ушами – дверца была толстой. Она услышала сквозь темноту. Приглушённые, искажённые голоса в гостиной.

Голос отца, сдавленный, раздавленный яростью, которая не имела выхода: «…прямо на рынке! При всех! Эти наглые ублюдки! Они даже не маскируются больше! Они хотят, чтобы видели! Чтобы боялись!»

Тихий, прерывистый всхлип матери. Не плач, а именно всхлип, будто её душили: «Маркус, она всё видела… она почувствовала этот… этот обрыв. Я видела её лицо. Она почувствовала Пустоту. Как мы можем… как мы можем требовать от неё…»

– Мы ДОЛЖНЫ требовать! – прошипел отец так резко, что Алиса вздрогнула в шкафу, ударившись головой о стенку. – Или ты хочешь, чтобы она почувствовала это на себе? Не издалека, а внутри? Чтобы они пришли, нацепили на неё этот проклятый камень и выскребли её душу, как грязь из-под ногтей? Лучше этот ужас сейчас! Лучше этот страх! Чем пепел, Лидия! Чем пепел на площади, который даже могилой назвать нельзя!

Алиса прижала ладони к ушам, засунула голову ещё глубже между колен. Она не хотела этого слышать. Не хотела, чтобы их страх, такой же острый и липкий, как её собственный, пробивался сквозь древесину и вползал к ней. Они боялись. Не абстрактно. Конкретно. За неё. И этот страх был заразнее чумы. Он разъедал её попытки стать пустотой, заполняя её ужасом перед тем, что она может навлечь на них.

«Не чувствуй, – отчаянно твердила она себе. – Не чувствуй их чувств. Стань глухой. Стань слепой. Стань пустой».

Она углубилась в дыхание. Растянула паузу между выдохом и вдохом. Три… четыре… пять секунд. Сердце застучало протестом, в висках загудела кровь. Она игнорировала. Шесть… семь… Она была не Алисой. Она была интервалом. Тишиной между ударами сердца. Темнотой между вспышками мыслей.

Сколько прошло времени – она не знала. Полчаса? Час? Тело затекло, ноги онемели, в спине горел огонь от неудобной позы. Она почти достигла состояния полудрёмы, когда сознание отрешалось от тела и просто парило в чёрном вакууме.

Щелчок засова. Дверца открылась.

Свет из комнаты, тусклый и жёлтый, ударил в глаза, заставив её зажмуриться. Она медленно, как глубоководное создание, подняла голову.

Отец стоял в проёме, заслоняя свет. Он смотрел на неё, оценивая. Его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по её лицу, задержался на влажных от слёз (она и не заметила, как они потекли) ресницах, на дрожащих, побелевших от напряжения пальцах, впившихся в голени.

– Плохо, – констатировал он без эмоций. – Слишком много страха на лице. Это не маска, это гримаса. Гримасу замечают. Лидия.

Мать появилась за его спиной, будто ждала вызова. На её лице уже не было следов слёз, только маска усталой, беспросветной сосредоточенности. Она несла маленький таз с водой и простое, грубое полотенце.

– Лицо, Алиса, – мягко, но неотвратимо сказала она. – Это твоя первая и главная крепость. Её стены должны быть гладкими и безразличными. Расслабь лоб. Видишь, как он наморщен? Брови не должны двигаться. Совсем. Они – нарисованные. Уголки губ – ни вверх, ни вниз. Ровная линия. Глаза… глаза самые сложные. Взгляд должен быть расфокусированным. Смотри сквозь мир, а не на него. Видишь, но не замечаешь. Читаешь, но не понимаешь.

Она намочила полотенце, отжала и поднесла к лицу Алисы. Вода была прохладной. Материнское прикосновение, такое нежное, болезненным контрастом легло на её кожу после жестокости урока. Эти пальцы, вытиравшие слёзы, поправлявшие волосы, сейчас учили её предавать саму себя. Алиса вздрогнула и вырвалась.