Ксения Амирова – Грузовик-Сан: курьер смерти на Волге (страница 1)
Ксения Амирова
Грузовик-Сан: курьер смерти на Волге
ПРОЛОГ: Жизнь до смерти
Я ненавидел свои дни рождения.
Не потому, что стал старше. И не потому, что друзья забывали поздравить – их просто не было. А потому, что мама каждый год приезжала с огромным тортом, который мы не могли съесть вдвоём, и смотрела на меня глазами, полными надежды.
– Кирилл, ну когда ты уже найдёшь нормальную работу? – спросила она в тот вечер, разрезая «Наполеон». – Ну сколько можно? Друзья твои уже кто где: Игорь в банке, Света замуж вышла, ребёнка родила…
– Мам, у меня нет друзей.
– Тем более!
Она вздыхала, поправляла скатерть и смотрела в окно на серый спальный район. Я сидел напротив и чувствовал себя куском глины, из которого так и не вылепили ничего путного.
– Ты у меня умный, – продолжала она. – Книжки читаешь, вон про древности всякие знаешь. А развозишь рыбу.
– Суши, мам. Это суши.
– Рыбу, – отрезала она.
Отец в тот вечер не пришёл. Он вообще редко приходил после того, как они развелись. Иногда звонил, спрашивал, как дела, я говорил «нормально», он говорил «ну давай», и мы вешали трубку.
Вечером я сидел на кухне, пил чай и смотрел на звёзды через грязное окно. Думал о Шумере. О людях, которые жили пять тысяч лет назад. У них тоже были проблемы: урожай не уродился, соседи напали, боги разгневались. Но они хотя бы знали, зачем просыпаются утром. Построить храм. Вырастить детей. Умереть достойно.
А я? Моя самая сложная задача на завтра – не перепутать заказ на Фили и заказ на Беговую.
Зачем я просыпаюсь утром?
Я допил чай и не нашёл ответа.
– Сынок, ну когда ты уже приедешь? – голос мамы в трубке звучал укоризненно, но с той особенной материнской интонацией, где упрёк смешан с тревогой. – Я твои любимые котлеты пожарила. Артём спрашивает про тебя.
– Мам, я работаю.
– В воскресенье?
– Суши ждут всегда.
Она вздохнула. Я представил, как она стоит у плиты, поправляет фартук, смотрит на фотографии в рамках. На одной – я в первом классе с огромным букетом. На другой – мы с Артёмкой, ему тогда годик был, я держу его на руках и боюсь уронить.
– Приеду на следующей неделе, – пообещал я.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Я не приехал.
С Артёмом мы виделись редко. Пятнадцать лет разницы – это не просто цифры, это пропасть. Когда я заканчивал школу, он только учился ходить. Когда я поступал в универ, он пошёл в детский сад. Мы были из разных жизней, хотя росли в одной квартире.
Но иногда, в редкие вечера, когда я оставался с ним, пока мама была в ночную смену, я чувствовал что-то важное.
– Кир, а покажешь динозавров? – просил он, таща свой старый планшет.
– Там не динозавры, там шумерские цари.
– А они страшные?
– Страшные. У них бороды до пояса и законы железные.
– Как у папы?
Я смеялся, сажал его на колени, и мы листали картинки. Он засыпал под мой рассказ о том, как царь Урука строил стены, а я смотрел на его спокойное лицо и думал: вот ради кого стоит просыпаться утром.
Жаль, что я вспоминал об этом редко.
– Орлов, ты скоро там? – гаркнул диспетчер в наушнике. – Клиентка нервничает, роллы стынут!
– Еду, – сказал я, хотя ехать было ещё два квартала.
Велосипед скрипел. Начинался дождь. Я думал о том, что надо бы позвонить маме. И Артёмке купить что-нибудь. И вообще завязывать с этой работой.
Думал.
Но не позвонил.
Не купил.
Не завязал.
В последний день своей жизни я проснулся в семь утра. Разбитый, невыспавшийся. На тумбочке лежал телефон с уведомлением:
Я отложил телефон. Подумал: «Вечером наберу».
Не набрал.
Сейчас, сидя в ржавой «Волге» посреди загробного мира, я часто вспоминаю то утро. Тот последний глоток холодного чая. Ту последнюю сигарету на балконе. Ту последнюю мысль: «Ничего, всё ещё успею».
Не успел.
Но, может быть, поэтому я здесь. Чтобы успеть за других.
Чтобы Артёмка жил.
Чтобы мама не плакала по ночам.
Чтобы хоть что-то в этой кривой вселенной стало чуть правильнее.
ГЛАВА 1: Меня сбил грузовик. Или я его?
Если бы мою жизнь снимали как сериал, её бы закрыли после первого сезона за полную неправдоподобность и откровенную дешевизну. Кирилл Орлов, двадцать два года. Вершина карьеры – доставщик суши на велосипеде «Салют», который вёл себя как упрямый осёл: катился только под горку, а для старта требовал хорошего пинка. Моя университетская специализация – «Культура древней Месопотамии» – делала меня невероятно востребованным на рынке труда. Я с ходу отличал цилиндрическую печать Шумера от аккадской, но не мог распознать протухший авокадо в ролле «Филадельфия» – что регулярно и выяснялось в гневных отзывах.
Тот роковой день собрал в себе всё лучшее из клише моей биографии: я проспал, потерял ключи, телефон сел ровно в тот момент, когда клиентка решила уточнить, не передумал ли я, а в наушниках, как назло, заело опенинг к новому хитовому аниме «Перерождение в другом мире с помощью друга-грузовика». Ирония? Нет, просто фоновая музыка к моей запрограммированной неудаче.
Заказ был срочный: три ланч-бокса «Филадельфия-делюкс» в офис на другом конце города. Клиентка, девушка с голосом, натянутым как струна контрабаса, прошипела в трубку: «Если не будет к 13:00 – всё отменяю и пишу гневный отзыв. Про размазанный имбирь по крышке, как в прошлый раз!». На часах – 12:47. До точки – пятнадцать минут на машине, которой у меня не было. Зато был «Салют» и безрассудная надежда, что все светофоры на пути внезапно сломаются, а законы физики временно отменят.
Я мчался по тротуару, виртуозно объезжая бабушек с тележками и матерей с колясками, мысленно сочиняя оправдание: «Простите, задержался из-за внезапного нашествия саранчи… ну, или почти». На перекрёстке загорелся зелёный для пешеходов. Я, не сбавляя скорости, вынырнул из-за угла прямо на «зебру». И увидел Его.
Это был не просто грузовик. Это был мастодонт, зеркально-чёрный, будто выточенный из ночи, злого умысла и чьей-то неоплаченной страховки. Он летел на красный со скоростью, нарушающей все законы физики и благоразумия. У меня было время на одну мысль, и она, чёрт побери, была ужасно банальной: «Так вот как оно выглядит со стороны. Хм, а в аниме рисовка была лучше».
Не было боли. Не было света в конце тоннеля. Был звук – глухой, словно кто-то швырнул гигантский пуховый матрас в бетономешалку. Потом – ощущение полёта. Я видел, как из моих рук вырывается телефон, и он, вращаясь, улетает в небо вместе с наушником, всё ещё наигрывая бодрый J-pop. Видел, как коробки с суши раскрылись в воздухе, и ломтики лосося, авокадо и сливочный сыр закружили изящным, печальным и почему-то очень дорогим салютом. Последней осознанной мыслью было: «Какой отзыв она напишет теперь? "Курьер размазал себя по асфальту вместе с заказом. Оценка: 1/5"?».
А потом – темнота. Не страшная, а скорее усталая. Как будто кто-то выключил тяжёлый, громкий, вечно зависающий телевизор под названием «Моя жизнь». В титрах, наверное, бежала благодарность моим кредиторам и коту соседа, которого я иногда кормил.
ГЛАВА 2: Корпоративная культура Преисподней
Очнулся я в очереди.
Я моргнул. Ещё раз. Ноги дёрнулись, будто хотели пойти, но упёрлись в спину впереди стоящего мужика. Я отдёрнулся.
Под ногами – ни линолеума, ни асфальта. Не то туман, не то мрамор молочного оттенка. По нему ползали тени – смутные, похожие на логотипы бюджетных авиакомпаний. Я опустился на корточки, провёл ладонью. Холодно. И как-то… невесомо. Ладонь не касалась поверхности, но и не проваливалась. Я отдёрнул руку, вытер её о штаны.
Впереди стоящий мужик в засаленном пиджаке нервно теребил пуговицу. Он бубнил себе под нос: «…а акции „Газпрома", а дача не достроена, а Аллочка, ведь говорил, не покупай эту мультиварку…». Пуговица оторвалась. Он сунул её в карман, не переставая бубнить.
Сзади всхлипывали. Девушка с идеальным макияжем (разводами от слёз) трясла айфоном: «Я же только фильтр поставила! Для сториз! Теперь все увидят моё лицо без гламура!». Экран телефона погас. Она тряхнула его сильнее. Потом замахнулась, чтобы швырнуть об стену, но рука замерла на полпути. Она опустила её и снова всхлипнула.
Я поднял голову. Бесконечный коридор. Мягкий, нездоровый свет – будто от ламп дневного света на последнем издыхании. Стены в мотивирующих плакатах. «Ты сильнее, чем думаешь!», «Каждая кончина – это начало!», «Оптимизируй свою загробную жизнь!». Я провёл пальцем по ближайшему. Краска не слезала. Настоящие.