Ксавье де Монтепен – Бастард (страница 8)

— Неужели он простит? — пробормотал он.

И его руки судорожно сжали приклад карабина.

V. Удар шпагой

В душе господина де Везе, безусловно, возникло явное колебание, но оно было недолгим.

— Господин виконт, — ответил он серьёзным голосом и с выражением, совсем не похожим на тот насмешливо-вежливый тон, который он сохранял до сих пор, — я повторяю вам, что не верю в предчувствия; — исход поединка, который должен состояться между нами, — тайна как для меня, так и для вас, и опасность, которая нам угрожает, одинакова для нас обоих… Я знаю, что Бог велит прощать… Но я также знаю, что он не потерпит, чтобы прелюбодеяние осталось безнаказанным…

Услышав эти слова, егерь вздрогнул.

Его белые и расставленные зубы — зубы хищного зверя — стукнулись друг о друга под его сжатыми губами.

— У меня была жена, — продолжал господин де Везе, — жена, в которую я вложил всё своё счастье… которой отдал всю свою любовь… и я думал, что она любит меня так же сильно, как я её…

— Ложь!.. ложь!.. — пробормотал Кайюэ.

Господин де Везе продолжил:

— Вы отняли у меня эту женщину, которая была моей перед Богом и перед людьми!.. Вы украли её душу и её любовь!.. Вы погубили моё счастье!.. Вы отравили моё будущее!.. И теперь вы приходите просить у меня на коленях невозможного прощения!.. Этого прощения, которое вы просите, господин виконт, не рассчитывайте получить… Какую бы обиду ни претерпели, её, без сомнения, следует забыть… Моя добродетель не простирается так далеко! Пусть Бог помилует вас, если захочет… — Как христианин, я советую вам просить его об этом, но я вас не прощу…

Арман де Вилёдье поднялся.

Им овладело видимое и глубокое волнение.

— Внимание! — сказал граф.

— Послушайте… — пробормотал виконт.

— Что ещё? — спросил господин де Везе с плохо сдерживаемым нетерпением.

Господин де Вилёдье жестом указал на одежду, которую только что бросил на влажный песок аллеи.

— В боковом кармане этого сюртука, — ответил он, — есть бумажник… — В этом бумажнике находятся некоторые семейные документы, имеющие определённую важность… Я хочу, чтобы эти документы не пропали… Если я погибну в поединке, который вот-вот начнётся, прошу вас, передайте их моему сыну… этому бедному ребёнку, чья мать умерла и который останется совсем сиротой… Сделаете ли вы это, господин граф?

— Да.

— Вы обещаете мне это?

— Обещаю.

— Спасибо, — а теперь, когда хотите… я готов…

Господин де Везе не заставил себя повторять эти слова.

Через секунду обе шпаги снова скрестились. Поединок начался.

Это был странный поединок, и, конечно, захватывающее и любопытное зрелище.

Буря усилилась, как будто желая бросить свои зловещие отблески на эту сцену смерти. Непрерывные молнии прорезали небо во всех направлениях и, казалось, высекали мимолетные искры из клинков, которые с металлическим скрежетом сталкивались друг с другом.

Граф и виконт сохраняли одинаковое хладнокровие. Их фехтовальное мастерство было примерно одинаковым. Они не раз стрелялись вместе, так что каждый из них прекрасно знал приёмы своего противника.

Господин де Везе атаковал с жаром, — с порывистостью, — с яростью, — но с холодной яростью, исключающей всякую неосторожность. Арман де Вилёдье же использовал своё искусство и мастерство исключительно для защиты. Его шпага как будто образовывала стену из живой стали между ним и шпагой графа. Он только парировал и никогда не отвечал ударом на удар, — атакой на атаку.

Можно было подумать, — и, возможно, это была правда, — что он стремится защитить свою жизнь, но решил сохранить жизнь своего противника.

Последний вскоре начал раздражаться из-за этого ледяного сопротивления, которое никогда не переходило в наступление. Мысль о том, что господин де Вилёдье щадит его, внезапно овладела его разумом и вывела его из себя. Он удвоил порывистость, — нанося удары без передышки и всё время безуспешно, — и открываясь с безумной смелостью, которая отдавала его на милость виконта.

Господину де Вилёдье нужно было только вытянуть руку в прямом ударе, чтобы поразить графа прямо в грудь. Одно движение его руки, и господин де Везе был бы мёртв.

Этого движения он не сделал.

В груди господина де Вилёдье билось благородное сердце, и если этот дворянин совершил бесчестный поступок, то, по крайней мере, он не уклонялся от искупления.

Однако поединок должен был закончиться. Настал момент, когда на смелый выпад господина де Везе шпага виконта слишком поздно пришла чтобы парировать удар. Тем не менее, она отбила клинок, который должен был пронзить грудь насквозь. Но остриё этого клинка ударило в макушку господина де Вилёдье и глубоко вонзилось в неё.

Рука виконта тут же разжалась. Он выпустил оружие, взмахнул обеими руками.

Затем он упал навзничь, пробормотав:

— Видите, Бог справедлив!..

Затем его глаза закрылись, и он остался неподвижным.

Граф склонился над этим умирающим телом. Он поднял эту бледную голову, из которой потоками лилась кровь.

Губы господина де Вилёдье приоткрылись. Он пробормотал, но так слабо, что его почти не было слышно:

— Бумажник… бумажник… мой сын… не забудьте… Боже мой… прости… Я умираю…

Шёпот его слов затих. Его губы перестали шевелиться. Его дыхание остановилось.

Господин де Везе расстегнул рубашку виконта и положил руку ему на сердце.

Сердце больше не билось.

— Он мёртв! — медленно сказал он, вставая. — Он мёртв!.. да упокоит Бог его душу!..

Пока происходила развязка сцены, которую мы только что описали, вот что происходило в нескольких шагах позади двух главных действующих лиц этой сцены.

Кайюэ, как мы знаем, присутствовал при поединке в качестве единственного свидетеля.

Мы также знаем, что он молчал, бесстрастно опирался на свой карабин. Пока длился поединок, он ждал, неподвижный, как бронзовая статуя на гранитном постаменте.

В тот момент, когда шпага графа смертельно ранила господина де Вилёдье, Кайюэ, как бы привлечённый непреодолимой силой, сделал шаг вперёд. Его губы снова приоткрылись, искажённые усмешкой дикой кошки.

Виконт упал.

Господин де Везе стоял спиной к Кайюэ.

Егерь тогда медленно поднял ствол своего карабина. Он тщательно прицелился в своего хозяина.

Рука Кайюэ не дрожала. Его сердце, — мы могли бы это утверждать, — билось не сильнее обычного. Он положил палец на спусковой крючок и нажал на него.

Курок ударил по кремню. Из кремня вылетели искры. Но выстрела не последовало. Даже порох не загорелся. Порох отсырел!..

Кайюэ подавил крик ярости, — сдержал глухое ругательство, поднимавшееся из его сердца к губам. Затем он схватил свой карабин за ствол, закрутил его, как те дубинки, которые индейцы называют «ломающими головы» и которые являются у них грозным оружием, и пошёл на господина де. Везе.

Граф в этот момент склонялся над бездыханным телом того, кого только что поразил.

Рука Кайюэ поднялась. Выражение свирепой ненависти появилось на грубых чертах егеря. Смертоносное оружие вот-вот должно было опуститься!..

С графом было покончено…

Внезапно выражение лица Кайюэ изменилось.

— Нет… — пробормотал он, — не так… — это было бы слишком быстро… он бы недостаточно пострадал…

Позже мы узнаем, почему егерь питал к своему хозяину такое справедливое негодование.

Его рука опустилась, не ударив, и он снова оперся на свой карабин.

Господин де Везе обернулся, не подозревая об ужасной опасности, которой он только что подвергся, и сказал:

— Кайюэ?..

Егерь подошёл.