Ксана – Инициализация. Буян 2.0 (страница 11)
— Это «счастье», агентша, — Клоп спрыгнул на землю и брезгливо обнюхал основание ближайшей статуи. — Марена считает, что, если человек счастлив, его нужно немедленно остановить и заархивировать, пока он всё не испортил своими следующими действиями. Это её коллекция идеальных мгновений в музей застывших секунд. Посмотри на их лица — на них нет ни одной лишней мысли.
Паша подошёл к ближайшей фигуре — молодой женщине, застывшей в момент искреннего смеха. Она была так детально проработана, что казалось, можно увидеть движение воздуха в её лёгких. На её щеке застыла слеза радости, превращённая в крошечный кристалл. Но она была стеклянной. Холодной, неподвижной и пустой.
— Никола говорил, их нельзя трогать, — Паша оглянулся на бесконечные ряды прозрачных изваяний. — Один удар — и сработает «Разрыв счастья». Система не прощает повреждения своего «золотого фонда».
Они начали пробираться вглубь музея. Здесь, среди стеклянного леса тел, Паша чувствовал себя настоящим уродством. Его местами изорванная, грязная одежда, лицо в мазутных разводах и тяжёлое, хриплое дыхание выглядели как грубое оскорбление этой прозрачной чистоте. Он был единственным «грязным пятном» на этом стерильном полотне.
— Не только удар опасен, — прошептал Клоп, вдруг настороженно прижав усики к голове. — Лихо... оно не ушло. Оно просто сменило формат вещания.
Паша замер. Ему показалось, что за его спиной кто-то моргнул. Он медленно повернулся к статуе старика, стоявшей в паре метров. Тот застыл с протянутыми руками, словно встречая кого-то близкого. В его прозрачном глазу на долю секунды вспыхнул и погас знакомый ртутный блеск объектива.
Это было оно. Лихо Одноглазое больше не висело в небе — оно прыгало из одной стеклянной оболочки в другую, используя тысячи глаз музея как свои собственные сенсоры.
— Оно смотрит на нас, — прошептал Паша, чувствуя, как паранойя ледяными пальцами сжимает горло. — Каждая из этих статуй может быть им. Иди в ритме «репки», Кира. Не выделяйся из тишины.
Паша старался не смотреть по сторонам, но музей сам лез ему в глаза. Каждая полимерная фигура была ловушкой. Здесь были дети, застывшие над мыльными пузырями, которые никогда не лопнут, старики, замершие в момент получения долгожданных писем. И все они были невыносимо чистыми.
— Паша, — прошептала Кира, и её голос дрогнул. — Мои сенсоры фиксируют аномальную плотность... эмоций. Это не просто статуи. Марена сохранила в них остаточную нейронную активность. Они... они всё ещё чувствуют ту секунду, в которой замерли.
— Пиксель мне в код, это вечная пытка радостью, — Клоп нервно дёрнул лапкой. — Представь, что тебе щекотно, и это длится сто лет. С ума сойти можно. Не останавливайся!
Они свернули за очередной ряд и Паша замер. Сердце пропустило удар, а медь на запястьях обожгла кожу холодом. Перед ним стояла она. Лена. Девушка, которую он не вспоминал уже несколько «идеальных» лет. Она стояла, запрокинув голову, и смеялась, прижимая к груди какой-то свёрток.
Паша подошёл ближе, вопреки предостерегающему шипению Клопа. Через прозрачный полимер он увидел, что в руках у Лены — его старая куртка. Это был тот самый вечер, когда он сказал ей, что уезжает в Белогорье. Она смеялась, потому что думала, что он шутит.
— Она... она так и осталась в этой секунде, — прохрипел Паша. Его «аналоговая память» взбунтовалась, выплёскивая в кровь порцию настоящего, горького сожаления.
В ту же секунду тишина музея треснула. Где-то справа раздался тонкий, ледяной звон —
— Паша, уходи от неё! — Клоп вцепился ему в волосы. — Ты сейчас «светишься» как неоновая вывеска! Твоя вина для Лиха — это идеальная мишень!
Паша увидел, как в глазах стеклянной Лены начал проступать ртутный блеск. Лихо прыгнуло в неё. Теперь его первая любовь смотрела на него мёртвым, механическим зрачком-диафрагмой. Объектив внутри головы девушки начал быстро вращаться, наводя фокус.
— Логика обнаружена, — проскрипела статуя Лены голосом Киры, смешанным с помехами. — Индекс сожаления — критический. Объект подлежит... фиксации.
— Бееееежииииим! — Паша схватил Киру за руку и рванул прочь, лавируя между рядами прозрачных тел.
Сзади слышался непрекращающийся перезвон. Лихо прыгало по головам статуй, следуя за ними по пятам.
Паша и Кира неслись сквозь бесконечные ряды, сбивая дыхание и едва не задевая плечами острые локти застывших фигур. Перезвон Лиха — этот металлический, хрустальный
Внезапно Кира споткнулась. Её движения стали рваными, а из-под медного плетения на запястьях посыпались искры. Она остановилась перед статуей маленькой девочки, застывшей с мороженым в руке, и её ртутные глаза наполнились помехами.
— Паша... — её голос прозвучал как треск ломающегося льда. — Мои архивы... я нашла их. Это был мой сектор. Я подписывала протоколы «стабилизации» для этой группы. Я думала... мы оптимизируем их счастье. А мы просто... превратили их в затычки для дыр в геометрии Марены!
Кира прижала ладони к лицу, и Паша увидел, что по её пальцам текут не слёзы, а светящийся антифриз. Она чувствовала вину не как человек, а как программа, осознавшая масштаб своего системного сбоя.
— Идём! — Паша рванул её за плечо. — Мы не можем их сейчас разморозить!
Но в этот момент хрустальный звон Лиха внезапно оборвался. Наступила тишина — такая плотная, что Паша услышал, как в его собственных жилах пульсирует кровь.
Колыбельная Баюна
Тишина в музее застывших секунд была опаснее любого крика. Она давила на барабанные перепонки, высасывая волю к движению. Паша замер, прислушиваясь. Лихо больше не прыгало по головам. Оно словно затаилось, уступая место кому-то более эффективному.
И тогда он услышал это. Тихое, низкочастотное мурлыканье. Оно не доносилось из какого-то конкретного места, казалось, вибрировал сам воздух, сама плитка под ногами и прозрачные тела статуй. Звук был мягким, обволакивающим, как тяжёлое бархатное одеяло.
— Пиксель мне в код... — прошептал Клоп, забиваясь Паше за шиворот. — Только не это. Кот вышел на охоту. Паша, не слушай! Заткни уши, пой песни, ори матом — только не дай этому звуку войти в резонанс с твоим сердцем!
Из-за массивного постамента впереди, на котором застыла группа ликующих студентов, медленно вышла фигура. Это не был обычный кот. Это была грациозная стальная машина размером с крупную рысь. Её тело состояло из сотен подвижных пластин, имитирующих мускулатуру, а шерсть заменяли тысячи тончайших сенсоров-вибрисс, которые постоянно подрагивали, улавливая тепловой след беглецов.
— Кот Баюн... — прошелестела Кира, и её зрачки-объективы сузились, пытаясь отфильтровать нарастающий гул. — Мобильный модуль подавления воли. Автономный цензор психического шума. Его частота... она входит в резонанс с ядром... Паша, я не могу... не могу заблокировать входящий пакет...
— Спи-и-и, Создатель... — проурчал Баюн, и этот звук транслировался прямо в нейроинтерфейс Паши. — Ты так устал... Столько грязных дорог, столько боли... Зачем? Посмотри, как здесь тихо. Здесь нет выбора, а значит — нет ошибок. Просто стань стеклом. Это так просто...
Паша почувствовал, как его веки наливаются свинцом. Мысли путались. Бабушка, молоко, Никола... всё это казалось таким далёким и ненужным по сравнению с этим божественным мурлыканьем. Он увидел, как Кира начала медленно опускаться на колени. Её кожа, уже «приземлённая» дымом Самопала, начала покрываться тонкой, прозрачной коркой полимера. Она засыпала, возвращаясь в лоно системы, которую так долго защищала.
— Кира! — Паша попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь слабый стон.
Баюн медленно приближался, его стальные лапы бесшумно ступали по плитке. Каждое его движение усиливало «колыбельную». Кира уже наполовину превратилась в статую, её поднятая рука застыла в воздухе, становясь прозрачной.
— Осколок! — пискнул Клоп, кусая Пашу за палец. — Зеркало, идиот! Ослепи эту консервную банку!
Паша, превозмогая жуткую сонливость, нащупал в кармане осколок зеркала истины. Пальцы едва слушались. Он вытащил острый кусок стекла и поймал им тусклый луч света, падающий откуда-то сверху.
— Чур меня... чур не в коде... — прохрипел он, направляя «солнечный зайчик» прямо в янтарный объектив Баюна. — А в роде!
Свет, отражённый осколком истины, не был просто светом. Это была вспышка первородного хаоса. Луч ударил коту прямо в глаза, и Баюн издал жуткий, электрический вопль. Его мурлыканье сорвалось в ультразвуковой визг.
Ловушка рассыпалась. Паша почувствовал, как сонливость сменяется яростной бодростью. Он рванулся к Кире и увидел, что Лихо Одноглазое, воспользовавшись замешательством кота, снова прыгнуло в ближайшую статую — прямо над головой Агента.
— Сейчас или никогда! — заорал Клоп.
Паша схватил застывающую, ставшую хрупкой и холодной руку Киры. Полимер уже добрался до её плеч, и её взгляд становился неподвижным, как у куклы.