Ксана – Инициализация. Буян 2.0 (страница 10)

Паша закрыл глаза и начал мысленно повторять алфавит в обратном порядке. Кира последовала его примеру, её фигура стала неподвижной и матовой, словно она действительно превратилась в одну из ржавых деталей пустыря. Птица-пиксель зависла прямо над ними, её тело на мгновение превратилось в облако цифрового шума, «прощупывая» пространство на предмет вероятностных всплесков.

Прошла бесконечная минута. Наконец, стая издала резкий, электронный крик и, взмахнув рассыпающимися крыльями, потянула в сторону реки.

— Уф-ф... Пронесло, — выдохнул Клоп, когда стрёкот затих. — Видала, агентша? Твои учебники говорят «сканируют», а наши приметы говорят «чуют мысли». Итог один — не будь умным, и тебя не заметят. Пошли, пока они круг не сделали.

Они двинулись дальше, и с каждым шагом воздух становился всё суше, а в горле начал оседать металлический привкус. Вскоре ржавые остовы турбин расступились, и пустырь обрывался в никуда.

Прямо перед ними, перечёркивая горизонт и уходя куда-то в немыслимую высь, вибрировал Живой кабель. Это была колоссальная магистраль данных, толщиной с туловище древнего змея, переброшенная через бездну Слива на невообразимой высоте. Провод не был статичным — он мелко и часто дрожал, и эта вибрация рождала в воздухе низкий, торжествующий гул, от которого чесались зубы и вибрировали сами кости. Казалось, сама пустота над рекой мёртвых данных была прошита этой гудящей чёрной нитью.

— Он поёт... — Паша замер у самого подножия ржавой опоры, которая уходила в облака. — Никола говорил: если кабель поёт — значит, Марена плачет.

— Она не плачет, она празднует, — Клоп нервно шевелил усиками-антеннами, улавливая малейшие колебания среды. — Слышишь ритм? В городе сейчас «Час гармонии». Марена гонит по кабелю праздничные пакеты данных: поздравления с днём идеального порядка, тонны рекламного восторга и отчёты о достижении абсолютного счастья. Слышишь этот «дзынь»? Это миллионы граждан одновременно получили уведомление о зачислении баллов лояльности. Для них это праздник, а для кабеля — температурный предел.

Паша присмотрелся. Живой кабель начинал светиться изнутри тусклым, яростным вишнёвым светом. Плотность праздничных данных была настолько высока, что трение информационных потоков раскаляло металл. Идти по нему означало буквально ступать в поток чужого навязанного восторга, который поджаривал подошвы.

— Объект... Гамаюн... — внезапно выдала Кира. Её голос теперь звучал глухо, словно через слой ваты. — Зафиксировано... предсказание локального коллапса личности.

На вершине первой опоры сидело нечто. Огромная птица с человеческим лицом, чьи крылья состояли из рваных кусков старых видеокарт и мерцающих шлейфов. Птица Гамаюн слушала вибрации кабеля, ловя обрывки будущего в праздничном трафике.

— Семь шагов — и твоя левая пятка станет дымом! — внезапно выкрикнула она, и звук её голоса был подобен скрежету ржавой пилы. — Пятнадцать шагов — и ищейка вспомнит, что твоя Бабушка — это всего лишь удачный алгоритм в базе «Утешение_v.2.0»! Двадцать два шага — и Лихо откроет единственный глаз!

Паша почувствовал, как внутри всё похолодело. Фраза про Бабушку ударила больнее, чем жар кабеля.

— Она врёт, — прошептал он, стискивая зубы. — Это просто шум...

— Битый пискель, не слушай её, Создатель! — Клоп больно укусил его за ухо. — Она видит только те финалы, которые Марена хочет считать неизбежными! Иди «в шуме»! Задействуй заговор!

Паша первым ступил на кабель. Ощущение было таким, будто он наступил на раскалённую сковороду. Подошвы мгновенно задымились, в нос ударил едкий запах палёной резины. Каждый шаг отдавался в мозгу вспышками чужих рекламных лозунгов: «Белогорье — это твой выбор!», «Счастье — это отсутствие шума!».

— Чур меня... — пробормотал Паша, заставляя себя не считать шаги и не смотреть вниз, где ревел Слив. — Чур не в коде... а в роде.

Кира сделала шаг следом. Её AI-разум мгновенно включился в анализ информационного потока под ногами. Паша увидел, как её фигура начала светиться призрачным голубым светом — она становилась критически «видимой» для системы, потому что её процессор начал лихорадочно обрабатывать праздничные данные.

— Кира, стой! Не анализируй! — Паша схватил её за руку. — Гамаюн, замолкни!

— Тридцать три шага — и вы станете частью экспозиции! — пророчила птица, хлопая металлическими крыльями.

В этот момент небо над ними дрогнуло. Серая туча данных начала быстро стягиваться в одну точку, словно пространство засасывало в гигантскую воронку. Прямо над магистралью сформировалось нечто огромное — колоссальный, парящий в пустоте объектив. Он медленно вращался, издавая мерзкое механическое жужжание, от которого вибрировали зубы.

— Битый пиксель, Лихо! — истошно заверещал Клоп, пытаясь забиться Паше под самый воротник. — Одноглазое проснулось! Всё, приплыли, Создатель! Оно не глазами смотрит, оно фокус на логику наводит! Пиксель мне в код, если сейчас хоть одна цифра в башке мелькнёт — оно нас в порошок сотрёт!

Зрачок-диафрагма гигантского глаза начал медленно расширяться, выбрасывая в пространство мертвенно-белый луч сканера. Лихо искало в потоке «шума» хотя бы одну чёткую, последовательную мысль.

— Замри! — Паша рванул Киру на себя, прижимая к раскалённому кабелю. — Вспоминай... молоко. Только тёплое молоко в щербатой кружке. Не думай о коде, не думай о завтра! Стань мусором, Кира!

Паша закрыл глаза, чувствуя, как медь Николы на запястьях раскалилась, пытаясь скрыть их присутствие. Он заставил себя погрузиться в ту самую «аналоговую» тишину, где нет векторов и алгоритмов, а есть только тяжёлое тепло и запах старого дома. Луч Лиха скользнул по спине Паши, и по коже пробежал арктический холод системного досмотра. Это не было обычным светом, это было ощущение, будто в твой мозг засунули ледяной зонд, пытаясь нащупать там хотя бы одну структурированную мысль, за которую можно зацепиться и превратить её в улику.

Кира застыла, уткнувшись лицом в его плечо. Паша чувствовал, как её искусственное тело вибрирует от внутреннего конфликта: её алгоритмы требовали кричать, анализировать, бежать, но «запеленатые» медью запястья и тяжёлая память Паши удерживали её в состоянии спасительного оцепенения. В этот момент Лихо скользнуло своим мертвенно-белым поисковым лучом прямо по ним, ощупывая каждый дюйм пространства.

Гамаюн на опоре издала последний, разочарованный скрежет, захлопнув металлические крылья. Птица знала, что, когда Лихо наводит фокус, лишние звуки только мешают охоте. Гигантский зрачок-диафрагма в небе в последний раз сузился до размеров иглы, прошивая пространство мертвенно-бледным лучом. Не обнаружив ничего, кроме хаотичного теплового фона и наслоений медного «шума», Око медленно прекратило вращение. Его очертания начали расплываться, всасываясь обратно в серую мглу облаков, пока небо над Живым кабелем снова не стало ровным и безжизненным. Присутствие Лиха исчезло, оставив после себя лишь звон в ушах и запах палёного электричества.

— Дыши, Создатель... дыши, — прошептал Клоп, ослабляя хватку на шее Паши. — Пронесло. Только не расслабляйся, мы ещё на середине этой раскалённой струны.

Паша открыл глаза. Ноги нещадно пекло, подошвы уже не просто дымились, а начали плавиться, прилипая к раскалённой изоляции. Впереди, там, где кабель наконец-то нырял в неподвижное марево другого берега, начали проступать очертания чего-то монументального и холодного.

***

Последние сто метров пути стали настоящим испытанием. Гул магистрали превратился в оглушительный рев — Марена пустила по линии финальный пакет «праздничного восторга», и кабель под ногами забился в конвульсиях, пытаясь сбросить всё, что не являлось чистым кодом. Паша, почти не чувствуя обожжённых стоп, тащил Киру за собой, заставляя её делать шаг за шагом по этой дрожащей, вишнёво-красной нити.

— Ещё немного! Не вздумай отключаться! — крикнул он ей в самое ухо, заглушая треск статики.

Когда до опоры оставалось всего несколько метров, кабель издал звук, похожий на стон перенапряжённого металла. Паша, не дожидаясь, пока их подбросит очередным импульсом, ускорился.

Глаз в стекле

Они спрыгнули с Живого кабеля на твёрдую поверхность так резко, что Паша на мгновение потерял равновесие и проехался ладонями по острому крошеву текстолита. После гудящей, вибрирующей под напряжением магистрали земля под ногами казалась пугающе, почти противоестественно мёртвой. Гул данных мгновенно отсёкся, словно кто-то нажал кнопку «Mute» на пульте управления реальностью.

Паша поднял голову, отряхивая грязные ладони, и замер. Всего в нескольких метрах от них, за узкой полосой серой пыли, начинались они. Тысячи. Десятки тысяч прозрачных фигур, уходящих за горизонт стройными, математически выверенными рядами. Паша сделал осторожный шаг вперёд, и его обувь хрустнула на идеально чистой плитке, которая выстилала пол этого странного места.

Здесь не было ни стен, ни потолка — только бесконечная равнина под тусклым небом, заполненная изваяниями людей, выполненными из безупречного, чистого полимера. Статуи казались застывшей водой, поймавшей свет в ловушку. Каждая фигура фиксировала мгновение абсолютной, рафинированной радости.

— Что это... — Кира оглядывалась, и её голос в этой ватной тишине прозвучал неестественно громко. — Биологические формы... законсервированные в фазе пикового выброса дофамина?