Ксана Вильневски – Позвольте подыграть, принцесса (страница 1)

Позвольте подыграть, принцесса

Глава1. Ледяной чертог

Шёлк всегда казался ей холодным. Не тем освежающим холодом, что приносит ночной майский ветер, прорывающийся сквозь тяжёлые бархатные портьеры, а мёртвым, скользким, напоминающим погребальный саван. Каждое утро принцессы Алисии де Валуа начиналось одинаково — со звука раздвигаемых колец на гардинах. Этот сухой, металлический скрежет в её сознании давно заменил утреннее пение птиц. Контуры огромной опочивальни проступали из предрассветных сумерек медленно, словно проявлялись на старом, покрытом олифой холсте: высокие готические своды, лепнина в виде застывших виноградных лоз, безмолвные силуэты каменных горгулий на каминной полке, которые, казалось, охраняли не её покой, а её заточение.

— Ваше Высочество, пора, — тихий, почти бесплотный голос камеристки раздался над самым ухом, едва нарушив мёртвую тишину комнаты.

Алисия не вздрогнула. Она никогда не вздрагивала. Её тело, приученное к идеальной неподвижности с раннего детства, отреагировало послушно, как отлаженный часовой механизм: веки поднялись, являя миру абсолютно спокойный, чистый взгляд серых глаз. В них не было сонной дымки, не было человеческой неохоты или желания полежать ещё хотя бы минуту. Куклы не испытывают слабости перед рассветом. Они просто возвращаются к выполнению своих функций.

Служанки — три безликие тени в одинаковых серых платьях из грубой шерсти, чьи имена Алисия даже не пыталась запоминать, ибо они менялись каждые полгода по приказу начальника тайной канцелярии для безопасности короны — действовали со сноровкой палачей или гробовщиков. Ни одного лишнего движения. Ни одного громкого вздоха. Во дворце Валуа громкие звуки считались признаком дурного тона, граничащего с государственной изменой. Каждый шорох регламентировался придворным этикетом, написанным за триста лет до её рождения.

Сначала — омовение. Вода в огромной серебряной лохани, украшенной чеканкой в виде сцен королевской охоты, была едва тёплой, сдобренной парой капель лавандового масла. Не для удовольствия принцессы, а исключительно для того, чтобы прогнать излишнюю бледность с кожи и придать ей благородный вид. Алисия стояла неподвижно на специальном тканевом коврике, пока влажная, накрахмаленная ткань касалась её плеч, ключиц, длинных тонких пальцев. Она смотрела прямо перед собой, на гладкую стену, обитую тёмно-зелёным гобеленом, где безымянный мастер соткал столетнюю битву, и мысленно перебирала расписание на сегодняшний бесконечный день.

Час на утренний туалет. Полчаса на молитву в малой капелле восточного крыла. Два часа на скучнейший приём послов Мальтийского ордена, которые снова будут просить снижения пошлин на торговлю сукном. Затем — обед с отцом, королём Филиппом, где каждый кусок перепела будет разжёван под аккомпанемент унылых отчётов о налогах на соль и зерно. И, наконец, вечерний большой приём в тронном зале, устроенный в честь приезда какого-то важного иностранного гостя, чьё имя её не особо интересовало. Очередной лорд, очередной аристократ, перед которым нужно будет явить безупречный лик правящей династии.

Долг. Это слово было выжжено на её подкорке. У принцесс крови нет права на слабость, нет права на личные желания, нет сердца. Есть лишь династический интерес и фамилия де Валуа, которую нужно нести как тяжёлое, инкрустированное бриллиантами знамя.

— Корсет, Ваше Высочество, — выдохнула старшая камеристка, держа в руках жесткую конструкцию из китового уса, обтянутую плотной парчой.

Алисия послушно подняла руки вверх, позволяя служанкам окружить себя. Две девушки взялись за шёлковые шнуры за её спиной. Это был её ежедневный крест, её личная маленькая пытка. Скрипнула тугая ткань, узлы натянулись, и лёгкие принцессы сжались, выталкивая остатки воздуха. Корсет сдавливал рёбра так безжалостно, что дышать можно было только самой верхней частью груди — короткими, едва заметными со стороны вдохами. Спина тут же приняла струнную, неестественно прямую осанку. Гордая, величественная, недосягаемая для простых смертных. Никто из подданных не должен был догадаться, что эта божественная грация — лишь результат работы двух крепких баб, упирающихся коленями в спину своей госпожи ради идеального силуэта.

Затем пришёл черёд платья. Сегодня, для вечернего приёма, начальник туалета выбрал нежно-розовое, почти зефирное одеяние, сложно расшитое тончайшим белым шёлком и речным жемчугом по подолу. Оно выглядело обманчиво лёгким, воздушным, словно утренний туман над замковым рвом, но на деле весило не меньше десяти фунтов из-за тяжёлых нижних юбок и плотного каркаса. Широкая юбка спадала к полу тяжёлыми, негнущимися складками. Вырез на груди, отделанный изящным брюггским кружевом, открывал безупречную линию шеи и фарфоровую кожу, но при этом оставался строго в рамках дозволенного приличия, не позволяя лишнего. Розовый цвет должен был символизировать её юность, покорность воле отца и чистоту. Символика во дворце Валуа ценилась выше, чем реальные человеческие чувства.

Камеристка бережно распустила её волосы. Огненно-рыжие, густые, они крупными, тяжёлыми волнами рассыпались по спине и плечам, доходя почти до поясницы. Это было единственное, что в облике Алисии бунтовало против её собственной воли — их цвет напоминал неистовое, голодное пламя, совершенно не вязавшееся с её придворным титулом «Ледяной принцессы». Служанка принялась осторожно расчёсывать их костяным гребнем, прядь за прядью, нанося на кончики дорогое благовоние с ароматом горького мускуса.

— Добавьте макияж, — не оборачиваясь к зеркалу, тихо произнесла Алисия. Её собственный голос показался ей чужим, словно он принадлежал не ей, а шёл из глубокого заброшенного колодца. — Тот, что потемнее. Бордовый.

Камеристка на секунду замерла, её пальцы с гребнем заметно дрогнули. Бордовые тени и тёмные, драматичные губы обычно считались цветами зрелых интриганок или вдов, но перечить Ледяной принцессе, чей взгляд мог остановить сердце, не осмеливался никто во дворце.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Через пятнадцать минут из тяжёлого серебряного зеркала на Алисию смотрела совершенно чужая женщина. Молодая, с тонкими, идеальными чертами лица, но с пугающе глубоким, надломленным взглядом. Бордовая дымка вокруг глаз искусно подчёркивала их холодную серость, делая её взгляд почти осязаемым, а тёмные губы казались застывшими в безмолвном, величественном упрёке всему миру. На её голову легла фамильная тиара — тонкий ободок из платины, усыпанный мелкими, сверкающими бриллиантами, который привычно впился в кожу лживым благословением власти.

Кукла была готова. Её можно было нести на обозрение голодной до сплетен публике.

Тяжёлые дубовые двери опочивальни распахнулись с глухим, раскатистым стуком, который эхом разнёсся по бесконечным, сводчатым галереям восточного крыла замка. Стоило Алисии переступить порог своих покоев, как двое гвардейцев в начищенных до невероятного блеска кирасах синхронно вскинули алебарды, застывая в немом приветствии. Она не удостоила их даже мимолётным движением ресниц. Её туфли на небольшом, обтянутом кожей каблуке глухо постукивали по мраморным плитам пола, выложенным в строгом, раздражающем шахматном порядке. Белый, чёрный, белый, чёрный. Вся её жизнь была этой чёртовой доской, где каждый её шаг был просчитан на десять ходов вперёд стареющим королём, министрами и законами престолонаследия.

Воздух в бесконечных коридорах дворца Валуа казался застоявшимся, тяжёлым, пропитанным вековой пылью старых гобеленов, приторным запахом дорогого пчелиного воска и едва уловимым, удушливым ароматом увядающих лилий, которые слуги послушно меняли в огромных напольных вазах каждый вечер. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь узкие, высокие витражные окна, безжалостно резали глаза. В этих косых пыльных лучах лениво кружились микроскопические пылинки, и Алисии на мгновение показалось, что она сама — точно такая же серая пылинка, запертая в замкнутом пространстве огромного, роскошного склепа.

Каждый её проход по галереям неизменно превращался в безмолвный, лицемерный парад. Встречные придворные — лорды в бархатных камзолах, чьи животы едва удерживали золочёные пояса, и спесивые дамы в умопомрачительно широких юбках — тут же торопливо расступались, буквально вжимаясь в стены, чтобы освободить дорогу королевской крови. Мужчины низко склоняли напудренные головы, женщины опускались в глубоких, шуршащих шёлком реверансах, едва не касаясь носами холодного мрамора. Алисия шла сквозь эту расступающуюся толпу, словно ледокол сквозь крошево замерзшего зимнего пруда. Она держала подбородок высоко, её холодный взгляд скользил далеко поверх их сложных причёсок и напомаженных лиц. Бордовый макияж, непривычно тёмный, резкий и хищный для её обычно сдержанного образа, создавал вокруг неё невидимую, осязаемую стену. Придворные тихо, завистливо шептались за её спиной, стоило ей пройти мимо, обсуждая эту новую, мрачную деталь её туалета, но в лицо ей улыбались всё теми же фальшивыми, заученными годами улыбками.

Малая капелла встретила её благословенным полумраком, прохладой и густым запахом дорогого ладана. Колени принцессы привычно опустились на жёсткую бархатную подушечку перед позолоченным алтарём. Текст утренней молитвы отскакивал от зубов сам собой, без малейшего участия разума — она шептала нужные, правильные слова, глядя на старинное распятие, но её мысли были бесконечно далеки от бога. Она не просила спасения души. Она молилась лишь о том, чтобы этот бесконечный день закончился хотя бы на час быстрее. Чтобы удушающий корсет перестал резать рёбра, чтобы туфли не натирали пальцы, а тиара не давила на виски мертвенным грузом. Но впереди был главный кошмар, к которому её готовили всё утро — большой приём.