Кристоффер Хольст – Шведское солнце и пармезан (страница 38)
Ни Расмус, ни Карина не знают, где сейчас Андерс с Юлией. Когда они вчера ночью покидали сад, Андерс сказал, что они переночуют где-нибудь в другом месте. За утро Карина несколько раз звонила ему, но он не брал трубку.
– Ну как? – спрашивает Расмус.
Но Карина молчит и продолжает дальше терзать хлеб – теперь она режет его на кусочки вместо ломтиков.
– Сестричка?
Нет ответа.
Расмус кусает нижнюю губу, глядя на порезанные томаты на разделочной доске.
Последний день.
Пусть даже эта неделя стала чем-то вроде передышки после унылого существования, которое он влачил последние два года, он все равно скучает по дому. Хватит с него трагедий. Хватит с него еды, вина и душных ночей. Он просто хочет домой.
– Какие же вы все молодцы! – говорит Паула, прохаживаясь между рабочими столами. – Все выглядит просто потрясающе. Какой у нас замечательный прощальный обед получается!
В ее голосе сквозит легкая истерика, словно она старается изо всех сил казаться радостной. «Может, она тоже соскучилась по дому?» – думает Расмус. Ему нравится Паула, вот только ее улыбка кажется ему временами… ненатуральной.
– У вас есть еще базилик? – спрашивает Пия.
– Э… кто-нибудь может одолжить Пии базилика?
Все качают головами. Расмус сам только что оборвал весь базилик в своем горшочке и смешал его с томатами.
– Но ведь каждый получил по горшочку, – замечает Паула. – Разве вы не получили, Пия?
– Он был слишком маленьким, – отвечает Пия.
Даже Пия выглядит куда более усталой, чем раньше. Наверное, ей было трудно уснуть после всей этой ночной шумихи в саду.
– На кухне должны быть еще. Однако я вижу, вы как-то странно нарезали свой хлеб.
– Она сегодня не выспалась, – говорит Марианна и хлопает свою подругу по плечу.
– Понимаю, – кивает Паула. – Я помогу вам. Может кто-нибудь сбегать на кухню и принести оттуда еще один горшочек с базиликом?
Тишина. Только птицы щебечут. Но среди них нет ни одной, кому по силам слетать и притащить в своем клювике горшочек с базиликом.
– Я схожу, – наконец со вздохом произносит Карина.
Расмус смотрит, как его сестра, ссутулившись, плетется к дверям пансионата, словно все тревоги и тягости мира разом легли на ее загорелые плечи.
Глава 49
Карина
На ресторанной кухне всегда пахнет по-особому. Чуть-чуть отбросами, чуть-чуть мылом и немного компостом. Так оно и должно быть, думает Карина. Здесь должен постоянно стоять дым коромыслом и хорошенько прибраться, скорее всего, просто времени не хватает.
Карина скучает по своей вилле в Норртелье. Скучает по своей чистенькой уютной кухне, отделанной по последнему слову моды. Скучает по красивым окнам с видом на улицу, по кафельным плиткам, доставленным из Марракеша, по KitchenAid (ее первая, по-настоящему дорогостоящая техника для кухни, которую она приобрела в девяностые годы). Скучает по обоям «Cole&Son» и по жужжанию посудомоечной машины, скучает по журчанию кухонного радио и даже крошкам, которые никто никогда не убирает за собой со стола после завтрака.
От этой мысли скручивает живот – гораздо больнее, чем когда ей вырезали аппендицит тридцать лет назад.
Но нет. Она не должна сейчас так думать. Надо верить в лучшее. Ведь она никому не изменяла. По-настоящему, как в тех фильмах, где занимаются сексом, стоя в каком-нибудь переулке под дождем. Ведь это был всего лишь чертов невинный поцелуй. Случайно вышло. Они просто сидели, болтали и слишком долго смотрели друг на друга в том чертовом гамаке, который теперь Карина мечтает сжечь. Все потому, что она слишком много выпила. Теперь она больше никогда не будет пить вино. И смотреть на других мужчин тоже. Даже разговаривать с ними не станет. Ей бы только снова оказаться в объятиях Андерса и провести в них всю оставшуюся жизнь с Юлией рядышком.
Ты должен простить меня, думает Карина. И даже не просто думает, а произносит это вслух, стоя в одиночестве на кухне пансионата.
– Ты должен, должен, должен простить меня, Андерс!
И тут ее взгляд падет на горшочки с базиликом на окне. Она подходит, берет один и только собирается повернуться и покинуть кухню, как внезапно на подоконнике раздается жужжание. Шмель, что ли? Нет, мобильный телефон. Карина прекрасно знает, что это неприлично смотреть на экраны чужих телефонов и уж подавно нехорошо читать чужие сообщения.
Но все равно не может удержаться.
Она берет телефон и читает то, что написано на экране.
И тут же понимает, чей это телефон.
Паулы.
До нее не сразу доходит смысл написанного. Она снова и снова перечитывает строчки, словно те написаны на каком-то инопланетном языке. Но когда наконец все встает на свои места, кровь вскипает в жилах Карины. Тоску сменяет безумная злость.
Горшок с базиликом с грохотом падает на пол.
Глава 50
Паула
– Пааааууулааааа!
Резкий крик заставляет всю компанию разом подпрыгнуть от неожиданности. В том числе саму Паулу – она как раз показывала Пие, как резать хлеб на тоненькие ломтики вместо толстых кубиков лего, но тут же отпускает руку Пии и инстинктивно отшатывается назад.
Все принимаются озираться по сторонам. И тут раздается новый крик, еще более громкий:
– Паааааааууулааааааааа!
Кричит Карина из глубины дома.
Паула замирает. Первая ее мысль, что Карина поранилась или что-нибудь себе сломала, и тут же надеется, что в пансионате есть аптечка для оказания первой помощи, потому что с собой она не взяла. Черт, наверное, все же стоило прихватить аптечку в соответствии с глупыми шведскими законами. Неужели на нее теперь за это подадут в суд? Неужели она все потеряет?
Но когда на крыльцо, потрясая, словно оружием, зажатым в руке телефоном Паулы, выскакивает Карина, Паула понимает, что произошло. Ее сердце останавливается. Во всяком случае, так ей кажется. Я сейчас умру, думает она.
– И как ты собираешься это объяснить?
Карина размахивает телефоном, ее лицо искажено до неузнаваемости. Она походит на безумную. Паула чувствует, как страх охватывает ее, проникает во все щели, просачивается сквозь все поры.
Карина увидела сообщение. Из отеля «Торребьянка» в Тоскане. Ничего удивительного. Они слали сообщения всю неделю. Но Паула лишь мельком проглядывала их, почти не читая.
Карина все поняла, думает Паула.
– Ты чего, черт возьми, вытворяешь? – наконец выходит из ступора Расмус. – Вы должны нас извинить, – обращается он к Пауле, – у моей сестры, очевидно, нервный срыв.
– Нет уж, дудки, Расмус! Если здесь кто и нуждается в госпитализации, так это Паула!
– Что ты хочешь этим сказать?
– Он не сгорел!
Над лужайкой повисает мертвая тишина. Даже уставшая Пия поднимает голову.
– Простите? – говорит она и утирает пот со лба. – Кто не сгорел?
– Наш отель в Тоскане, – объясняет Карина. – Место, где мы собирались провести эту неделю. Никакого пожара не было, верно, Паула?
И Карина во все глаза смотрит на Паулу, но та по-прежнему молчит. Теперь все взгляды устремлены на нее.
– Что? – опешивает Расмус. – Это же неправда, да, Паула?
– Э…
– Мой муж и дочь собираются бросить меня! – вопит Карина так громко, что птицы вспархивают с веток и летят искать местечко потише. – Вы хоть это понимаете?! И все из-за вас. Все по вашей вине!
Сердце Паулы снова принимается биться, и теперь оно колотится так быстро, как еще никогда в жизни.
– Я… я… я…
– Как вы это объясните?
Карина спускается на ступеньку ниже. Паула натыкается на взгляд Расмуса.
– Это правда? – осторожно спрашивает он. – Никакого пожара не было? В нашем итальянском пансионате?