Кристоффер Хольст – Шведское солнце и пармезан (страница 37)
– Ну надо же! – воскликнула она. – Так вы из Швеции?!
За столиком шутили и смеялись, и Паула внезапно с грустью поняла, что она так давно ни с кем не разговаривала по-шведски, что почти забыла родной язык. Она спотыкалась на словах, но мужская компания отнеслась к ней с теплотой и пониманием. Они работали в шведской фирме, занимающейся импортом итальянского вина. Один из их компании сразу обратил на себя ее внимание. Мужчина с белокурыми курчавыми волосами. Аккуратная бородка. Сияющий взгляд. Заразительный смех. Когда несколько часов спустя вся компания оплатила счет и ушла, оставив щедрые чаевые, он остался сидеть за столиком. Паула в недоумении подошла к нему.
– Вы все еще голодны?
Он покачал головой:
– Нет, просто мои коллеги настояли, чтобы я остался здесь.
– Понятно. А зачем?
Паула ничего не понимала. Они что, поссорились? Но он лишь улыбнулся ей.
– Меня зовут Никлас. Мне захотелось остаться и немного поболтать с вами.
Паула наморщила лоб. Стоя перед ним в грязном переднике, с всклокоченными и немытыми несколько дней волосами и перепачканными в муке руками, она чувствовала себя смущенной и сбитой с толку. Он что, пытается подшутить над ней?
– Ты… очень хорошенькая.
Его слова поразили ее прямо в сердце. Она не знала, что это было. Возможно, всему виной его взгляд, его мягкий голос или же тот факт, что он говорил по-шведски. Ей пришлось извиниться, чтобы отлучиться на минутку в туалет. Там она села на сиденье унитаза, и слезы градом покатились по ее лицу. Но почему она плакала? Этого она не могла сказать. Только этот мужчина явно что-то растревожил в ней.
Когда ее рабочий день подошел к концу, Никлас предложил ей прогуляться с ним. И, несмотря на то что ей следовало ответить отказом и отправиться домой к своей семье, Паула согласилась. Они вдвоем гуляли по винограднику, как когда-то, не так давно, она делала это с Эросом. Но только теперь все было иначе.
И там, среди лоз, они в какой-то момент остановились. Паула схватила Никласа за рубашку и осторожно притянула его к себе. Раз – и они уже целовались, словно были знакомы друг с другом всю жизнь. Вспыхнувшая страсть была подобна взрыву. Паула никогда не чувствовала ничего похожего. Поцелуи переросли в нечто большее и в следующий миг они уже любили друг друга – обнаженные, на земле, в темноте под виноградными лозами, в центре Кьянти.
Вернувшись домой в ту ночь, Паула не могла заснуть. Как и в прошлые ночи, она лежала и глядела на большую луну в окне, но внезапно жизнь перестала ей казаться такой уж безнадежной. Скорее – обнадеживающей.
На следующий день она снова встретилась с Никласом. Он пришел в ресторанчик и едва переступил порог, как лицо Паулы расплылось в улыбке. Удержаться было совершенно невозможно. Она сама не могла понять, что с ней происходит, но она влюбилась. Никлас признался, что завтра ему уже надо вылетать с коллегами обратно домой, в Швецию, но он хочет остаться с ней еще, хотя бы на несколько дней.
Сказано – сделано. Никлас взял недельный отпуск и снял номер в «Bed&Breakfast» в нескольких сотнях метров от ресторана. Разумеется, Паула не могла оставаться у него на ночь – Эрос бы тогда начал задавать вопросы. Поэтому после работы она возвращалась по вечерам домой, а едва муж засыпал выскальзывала из дома. Она занималась с Никласом любовью, а после он лежал и обнимал ее. Они говорили о том, что она должна уехать с ним в Швецию. И уже от одних этих слов у нее щемило в груди. Потому что она действительно этого хотела. Хотела уехать с ним.
Два года назад она покинула Швецию, потому что стремилась к чему-то новому и захватывающему. Теперь же она лежала и мечтала улететь снова – и покинуть на этот раз уже Тоскану. Ей казалось, что она застряла здесь, увязла в сером течении будней, которые ее уже не радовали. Правильно ли это? Конечно, нет. Но ее чувства были настолько сильны, что она не могла им сопротивляться. К тому же ее тоска по оставленному была огромна. А Никлас олицетворял собой все то, по чему она так соскучилась.
Она призналась Никласу, что у нее есть муж.
Но она не сказала ему про то, что у нее есть дочь.
И вот наступил решающий день. Отпуск Никласа подошел к концу, он был вынужден возвратиться домой в Швецию. Паула была в панике. Накануне ночью она, как обычно, не могла уснуть. А потом выбралась из постели, собрала небольшую сумку, которую спрятала в шкаф, и написала письмо. Письмо, которое, по сути, было одним сплошным извинением. Она просила прощение за то, что не сумела стать частью семьи Эроса и оказалась совсем не такой мамой, какую заслуживает их дочь. Прощение за то, что она сказала «да», когда ей просто следовало ответить «нет». За желание уехать отсюда.
Когда письмо было написано и Паула была уже на пути к двери, она вдруг остановилась. Нет, подумала она.
Вечером Паула и Никлас стояли обнявшись на заднем дворе ресторана, скрытые от посторонних глаз мусорными баками и забором. Паула плакала. Никлас тоже.
Бредя обратно к ярко-желтому дому, в котором она жила, Паула раздумывала, не прыгнуть ли ей в речку, что протекала под висячим мостом. Чтобы навсегда избавиться от страхов, сожалений и горечи.
Но она этого не сделала. И продолжила идти домой.
А когда пришла, то увидела то, чему было суждено навсегда изменить ее жизнь. Она увидела Эроса, играющего в саду с маленькой Антонией. Пробивающиеся сквозь листву лучи солнца блестели в их темных волосах. Смеющийся Эрос поднял малышку на руки и закружил ее, а потом поцеловал в щечку – и Антония буквально зашлась от смеха.
Понимание обрушилось на Паулу внезапно и сразило ее как удар под дых. Эрос любит дочь больше собственной жизни. Он сделает все для нее. Он захочет сделать все для нее. И в ту же секунду Паула решилась.
Ночью она снова выскользнула из постели. Уже в последний раз. Как можно тише достала сумку с вещами из шкафа, развернула письмо, которое целый день носила спрятанным в заднем кармане, и положила его на столе в кухне. Последнее, что она сделала, – прокралась к колыбельке, где спала Антония. Она склонилась над дочкой и поцеловала ее в лоб.
Она покинула дом, не оборачиваясь. Было только пять часов утра, и солнце еще не взошло над горизонтом. Первый автобус до Флоренции должен был прийти без четверти шесть. И он появился вовремя.
Она забралась в салон и села у окна. Слезы текли не переставая, с тех пор как она покинула дом. Какая-то старушка на заднем сиденье спросила, что у нее стряслось, но Паула ей не ответила. Только сидела и неотрывно глядела в окно автобуса, как крошечный городок Панцано в Кьянти исчезает где-то позади.
Больше она сюда не возвращалась.
Глава 48
Расмус
Вот и наступил последний день.
Над головой – непорочно голубое небо, словно в песне Теда Гэрдестада, и участники тургруппы «Солнце и пармезан» вовсю хозяйничают на лужайке. Щебечут птицы, скворчат сковородки. На обед сегодня запланирован жареный фенхель и итальянский томатно-хлебный салат, так называемая
Расмус поглядывает на сестру: та режет испеченный хлеб с таким выражением на лице, словно находится в камере смертников. Когда утром Расмус проснулся, Карина была уже на ногах, или же она вообще не ложилась спать. Она сидела всклокоченная у окна их номера и, раскачиваясь туда-сюда, пустым взглядом смотрела в сад.
– Доброе утро, матушка Кари, – обратился к ней Расмус, но Карина не рассмеялась, как обычно, когда он над ней подшучивал. Лишь повернула к нему голову и осторожно кивнула, прошептав «доброе утро» с таким видом, словно на самом деле хотела сказать
Расмус хлопает сестру по плечу.
– Ты как, сестренка?
– Хочу взять этот нож и порезать себе вены.
– Тогда возьми лучше нож для мяса – он куда острее.
Расмус вспоминает выражение лица Карины, когда вчера вечером в саду появились Андерс с Юлией. Паника в ее глазах, как она тут же моментально протрезвела. Никто даже подумать не мог, что они так внезапно нагрянут. Прежде Андерсу никогда не приходило в голову отмечать годовщину их свадьбы. Но, думает Расмус, возможно, все действительно так, как сказала Карина, и в последнее время между ними было не все ладно. Может быть, именно поэтому Андерс решил сделать своей жене сюрприз и приехал сюда.
Это был всего лишь поцелуй, думает он следом. Глупый пьяный поцелуй. Ведь такая малость не может сломать двадцатилетний брак? Разрушить семью?
Или же как раз может?
Ему не хочется так думать. Это слишком жутко. И больно. Он хочет сохранить свое местечко на синем говардском диване в доме в Норртелье. Чтобы и дальше лежать на нем и смотреть про сестер Кардашьян или «Малу после десяти», и чтобы все вокруг дышало таким же уютом и спокойствием, как и раньше. Иначе это будет… катастрофа.