Кристоффер Хольст – Шведское солнце и пармезан (страница 32)
– Может, это просто период сейчас такой, а потом все устаканится?
– Ты правда так думаешь?
Расмус видит страх в глазах своей сестры. Ее пытливый и встревоженный взгляд. Сказать по правде, он не может представить себе Карину без Андерса. С тех пор как он очутился на их диване два года назад, он каждый день думал, сколько бы он отдал, чтобы иметь такую же семью, как у сестры.
– Да, я правда так думаю.
Это единственно правильный ответ. Потому что Расмус не вынесет еще одной катастрофы. И все же он чувствует себя не вполне уверенным. Особенно когда они возвращаются к готовке и принимаются жарить ломтики баклажанов в просто безбожном количестве оливкового масла, и он видит, как Данте продолжает раз за разом бросать взгляды через плечо на Карину и вырез ее блузки. Отвяжись от моей сестры, думает Расмус, выдавливая шипящий сок из ломтика баклажана.
Глава 41
Хильда
Подумать только – Хильда никогда не готовила этого блюда раньше.
Вся компания усаживается за один большой деревянный стол, на котором теснятся разнообразные формы для запекания. Пахнет сладким томатным соусом и расплавленным пармезаном. Паула наполняет бокалы прохладным итальянским кьянти «Классико». К лазанье полагается свежий деревенский хлеб, и Хильда с наслаждением отламывает кусочек от буханки и макает его в маслянистый томатный соус.
Прожевав еще кусочек и запив его глотком терпкого, но такого освежающего кьянти, она поднимает голову. Расмус сидит напротив нее. Она пытается поймать его взгляд, но он, кажется, слишком увлечен едой. Наконец он отрывается от своей лазаньи, и Хильда слегка ему улыбается.
Она до сих пор помнит, как пахло его тело, когда они вместе уснули на лужайке. Ощущение, что он лежит рядом. Будут ли они снова лежать рядом друг с другом сегодня ночью? Быть может, даже не на лужайке, а в ее номере? Ее бедра пронзает сладкая судорога.
И тут, в самый разгар своих волнений, Хильда внезапно осознает, что Расмус, который теперь сидит и не сводит с нее взгляда, не улыбается ей в ответ. Она еще больше раздвигает уголки своих губ. Точно мим. Но его лицо остается бесстрастным.
Ее словно окатывает холодом. Но Хильда толком не понимает, в чем дело. Она видит, как Расмус снова утыкается в свою тарелку и продолжает есть. Потом Марианна говорит что-то, от чего все смеются, и Расмус тоже смеется. Но когда Хильда отвечает на слова Марианны, он просто смотрит на нее пустым взглядом, и все.
Несмотря на вкусную еду, в животе у Хильды урчит. Что-то не так. Происходит что-то странное.
Неужели сегодня ночью на лужайке она сделала что-то не то? Ляпнула какую-нибудь глупость?
Хильда всегда страшно боялась конфликтов. Наверное, потому что ее бабушка с дедушкой никогда не ссорились. По большей части они жили дружно, будучи настолько всем довольными, насколько только могут быть довольны некоторые престарелые пары. А если они иной раз в чем-то и не сходились, то просто прекращали разговор на эту тему и снова возвращались к «Лотерее Бинго» и воскресному жаркому. Если на то пошло, то Хильда вообще никогда ни с кем не ссорилась. Ни с друзьями, ни с коллегами по работе. А уж с Пеккой и подавно.
Она решает прояснить ситуацию. Подхватывает бутылку кьянти и принимается разливать вино всем присутствующим, пока не доходит до Расмуса.
– Расмус, еще вина?
Он поднимает голову. От его взгляда сердце пронзает укол тревоги.
– Нет, – произносит он тихо, так что никто, кроме Хильды, его не слышит. – Мне уже хватит, спасибо.
Глава 42
Расмус
После обеда Расмус решает прогуляться. Ему требуется привести в порядок свои мысли. И размять тело. Решительным шагом он покидает пансионат Флоры и направляется по мощеным улочкам к гавани. Он идет мимо пекарен и скамеек, на которых сидят и едят мороженое туристы. В безоблачном небе кричат чайки, и, лишь завидев море, Расмус неожиданно слышит позади себя шаги. Он оборачивается и видит Хильду, бегущую вниз по крутой улочке. Светлые волосы бьют ее по плечам. Заметив, что он остановился, она сбавляет скорость.
– О, – чуть запыхавшись, выпаливает она и смахивает со лба прядь волос. – Привет!
– Привет.
– Ты куда-то идешь?
– Просто решил прогуляться.
Он и сам слышит, насколько коротко и отрывисто звучат его слова, но внутри него по-прежнему кипит томатный соус.
– Понимаю, – говорит Хильда. – Сегодня просто великолепная погода.
– Угу.
– Но ведь она и в прошлые дни была великолепной.
– Да.
Расмус закусывает губу. Он понимает, что ведет себя сейчас не самым лучшим образом. Слишком по-детски. Она этого не заслужила. Не заслужила иметь с ним дело в тот день, когда его голова забита воспоминаниями о Лолло.
– Можно мне составить тебе компанию?
Расмус замечает, что она нервничает. И понимает, что должен что-нибудь сказать, чтобы она расслабилась. Но все равно не может себя остановить.
– Нет. Мне лучше одному.
Его слова производят на нее такой же эффект, как если бы он влепил ей пощечину. Хильда переводит взгляд на свои белые балетки. Кажется, не зная, что сказать.
– И кстати, – продолжает Расмус, – я буду очень тебе признателен, если ты больше не станешь ангажировать меня как вечернее развлечение. Ты не мой агент. Договорились?
Она отрывает взгляд от своих туфель и смотрит на него. Вид у нее растерянный и огорченный.
– Ой, я… я не знала, что… я просто подумала, что…
– Что?
– Что… что…
– Так что же?
Она стоит, явно не зная, что делать со своими руками. Они мечутся туда-сюда, словно свихнувшиеся стрелки часов.
– Что ты такой замечательный, Расмус. Ты так хорошо поешь, а я уже давно ничего от тебя не слышала, и что, возможно, ты… возможно…
– Возможно что?
– Возможно, нуждаешься в том, чтобы кто-нибудь подтолкнул тебя в спину. Потому что ты… ты такой талантливый. Ты
Расмус шагает к ней.
– Ты не имеешь права говорить, что я должен и что я не должен делать, Хильда. Ты не знаешь, что я чувствую. И мне не нужны подталкивания в спину. Особенно от тех, кто жарит тефтельки в детских садах.
Вид у Хильды делается еще более потрясенным. И Расмус холодеет. Дьявол, я что, в самом деле это сказал? Можно нажать на паузу? Перемотать назад? Или теперь уже слишком поздно, слово не воробей, вылетит – не поймаешь?
Хильда делает шаг назад. У нее такой вид, словно что-то застряло в глотке. Она открывает рот, но тут же быстро его захлопывает. Словно ей действительно нечего сказать. Сердце Расмуса пускается вскачь.
Черт.
– Хильда, я имел в виду…
Но она поворачивается к нему спиной. Ее волосы еще сильнее стучат по плечам, когда она бежит обратно вверх по мощеной улице. Расмус делает несколько шагов за ней. Но он не знает, что ей сказать, если он успеет поймать ее. Поэтому он останавливается и остается стоять. Чувствуя, как солнце печет ему шею, и слушая крики чаек.
В конце концов он разворачивается – и уходит к морю.
Глава 43
Паула
Паула стоит под душем, преисполненная благодарности льющейся воде, которая в считаные минуты смыла с нее все тревоги. Тяжелые-претяжелые капли падают ей на голову, заливают уши, блокируя все звуки из внешнего мира.
Подумать только, на какие чудеса способен душ!
Может, ей вообще следовало все последние полгода проводить под душем? Каждый день, с утра до вечера, чтобы смывать с себя все сомнения и ненужные мысли. Хотя кожа едва ли стала бы от этого лучше. И еще она бы гарантированно облысела. А в Италии лысые женщины не приветствуются. Итальянская женщина должна иметь темные густые вьющиеся волосы, точь-в-точь как у Паулы.
Итальянская женщина… Паула закатывает глаза, стоя под душем, с пеной шампуня на волосах.
Неужели она до сих пор считает себя итальянской женщиной?
Ее отношения с Италией, мягко говоря, сложные. Она помнит, как впервые оказалась на этой земле. Потому что на самом деле Паула не итальянка – ей просто удалось стать ею. Прежде чем Паула стала Паулой Манчини, ее звали Пернилла Свенссон. А Пернилла Свенссон была совсем другим человеком. Человеком, выросшим в часе езды от Гётеборга, в идиллическом, но скучном квартале частных домов. С вкалывающими на работе родителями, которые только и делали, что считали дни до пенсии. Вполне вероятно, что родители Перниллы никогда не планировали становиться родителями. Они много пили. И много ругались. И Пернилла всегда мечтала от них уехать. В старшей школе она со многими водила компанию. Общалась с красивыми девчонками, с глупыми девчонками, девчонками-эстетками… но так и не нашла того, кто был ей нужен. По-настоящему она начала жить, только когда в девятнадцать лет покинула свою дыру и переехала в Гётеборг. И получила работу в итальянском ресторанчике – в одном из первых настоящих гётеборгских итальянских ресторанов, – и именно там она впервые почувствовала, что обрела свой дом. Совершенно неожиданно у нее возникла тесная связь с этим местом. «Да Капо», так назывался ресторанчик, владела одна семья, перебравшаяся в Швецию из итальянской Умбрии. Мама София, папа Лоренцо и их двадцатидвухлетний сын.