Кристоффер Хольст – Шведское солнце и пармезан (страница 34)

Никто не осмеливается что-либо сказать. Но Хильда кивает. В основном чтобы выказать свою поддержку. У Марианны такой вид, словно она мечтает провалиться сквозь землю. Паула замерла с телефоном в руке. И тут Пия берет распев. Ее голос осторожный и чуть ломающийся, и далеко не сразу Хильда понимает, что это за песня. Вспомнилось, что дедушка с бабушкой тоже очень ее любят. У них и пластинка с ней была. Хильда даже помнит рисунок на конверте – букет пылающих роз.

«Все еще пахнут любовью» Марии Фредрикссон.

Хильда очень давно не слышала этой песни. И остальные сидящие за столом, кажется, тоже. Никто не подпевает, не хлопает в ладоши и не свистит. Все сидят очень тихо. Слушая неуверенную, но красивую песню Пии, которая на удивление хорошо подходит к болоньезе.

Когда Пия заканчивает петь, все еще какое-то время молчат – прекрасное мгновение абсолютной тишины. После чего дружно аплодируют.

А Паула как замерла, когда началась песня, так и продолжает неподвижно стоять, а по ее щекам текут слезы.

Позже тем же вечером Хильда лежит в своем номере. По жестяным оконным скатам стучит теплый летний дождь, и в комнате разливается голубоватый вечерний свет, как будто снаружи стоит полицейский автомобиль с мигалками.

Она лежит с телефоном в руке и листает соцсети. На ее странице полно фотографий из ее предыдущих отпусков, вперемешку со снимками школьных подружек Хильды. Они теперь совсем взрослые и с мужьями и детьми выезжают на природу, где живут на летней даче. На фотографиях их радостные дети прыгают на батуте. У них настолько светлые волосы, что кажутся почти белоснежными, и они так высоко задирают руки, словно пытаются дотянуться до неба. Родители сидят на траве и пьют «розе», и летнее солнце припекает им плечи. Быть может, они кладут головы друг другу на плечи. Быть может, целуются. Наслаждаются тем, что они одна семья. Радуются, что у них действительно все сложилось в этой безумной круговерти, которая зовется жизнью.

Хильда лежит, прижав руку к груди, чтобы успокоить сердце, которое слишком быстро бьется.

Будет ли и у нее когда-нибудь что-нибудь похожее? Раньше она старалась гнать прочь от себя подобные мысли. Хватит с нее и того, что у нее отлично развиты вкусовые рецепторы, крепкая любовь к еде и исправное здоровье. Но в последнее время она стала все чаще предаваться мечтам. Вот бы однажды на горизонте появился тот, кто действительно захотел бы взять ее за руку. Провести свою жизнь с ней.

Воспоминание о том, как они с Расмусом целовались на скалах у моря, вспыхивает перед глазами. И злость в груди зарождается с новой силой.

Расмус Розен не кто иной, как сорокалетний холостяк, испытывающий проблемы во взаимоотношениях с людьми. Неужели так странно попросить артиста спеть песню? Неужели это и в самом деле карается казнью?

Хильда вздрагивает, когда телефон в ее руке издает сигнал. Она закрывает приложение и открывает сообщение. Это Пекка. Ну никак не успокоится.

Хильда – моя тоска словно астероид!! Ты моя гора, на которую я хочу взобраться!

О боже, думает Хильда. Да он пьян. Нализался, как последняя скотина. Сказать единственной женщине, которая его еще терпит, что она похожа на гору? Хильда несколько раз перечитывает сообщение. Сначала решает ничего не отвечать. Но что-то продолжает гореть в ней. Желание двигаться с кем-то в едином ритме, лежать рядом с кем-то. Или под кем-то. Чувство близости.

Щеки пылают, но это ерунда. Никто же ее здесь не видит. Может, Пекка это лучшее, чего она заслуживает? Может, Хильда должна довольствоваться тем, что время от времени делит койку со спивающимся и изменяющим жене шефом? Чтобы избежать худшего одиночества. Быть может, стоит радоваться тому, что дает тебе жизнь? И, недолго думая, она набирает ответ:

Я тоже по тебе соскучилась. В компании с тобой здесь было бы куда приятнее.

И секунду спустя слышится тихий стук. Хильда садится на постели и оглядывается. Что это было? Стук раздается снова, и она поворачивается к окну. Звяк! Словно камушком по стеклу. Кому взбрело в голову швыряться в ее окно камнями? У Хильды мелькает дикая мысль, что это Пекка. Что он телепортировался к ней сюда за семь секунд, словно сексуально озабоченный шведско-финский призрак. Нет, решительно отвергает эту идею Хильда. Не будь дурой хоть сейчас. Она встает и подходит к окну.

Но, распахнув створки и глянув вниз, едва верит своим глазам.

Глава 45

Расмус

Он замечает ее ошеломленное лицо в окне.

– Прости, – говорит он. – Я тебя разбудил?

– Э… нет. Я не спала. Но это старинное стекло.

– Что?

Она легонько стучит кончиками пальцев по окну.

– Я говорю, в этих окнах очень красивые старинные стекла. Скорее всего, это здание является памятником культуры.

– А.Прошу прощения.

Она пожимает плечами.

– Спустишься вниз? – спрашивает он.

– Прямо сейчас?

– Да. Я подумал – вдруг ты захочешь прогуляться до моря.

– Но… уже поздно.

– Летом солнце никогда не заходит.

Расмус и Хильда бредут между скал. Дождь закончился, и все камни темны от влаги и пахнут так же, как асфальт после ливня в Норртелье. Они идут рядышком, бок о бок, и Расмус украдкой поглядывает на нее. На ее медового оттенка волосы и платье в горошек, очень похожее на те, что носили в пятидесятые годы – пусть он даже полный профан по части моды.

Что же за человек эта Хильда на самом деле? Чем она живет? Она явно любит еду и все, что связано с Италией. Ей нравятся платья, и еще она каждое утро наверняка завивает волосы, потому что ни один человек не способен встать с постели с такой прической. У нее чудесный смех, с легким пофыркиванием, как у лошади. Как у красивой лошади. Она совсем не похожа на всех тех девушек, которые раньше привлекали Расмуса. Но вместе с тем в ней есть что-то невероятно чувственное. И от нее пахнет абрикосом, словно она пользуется каким-то особенным лосьоном или духами. Расмус всегда считал, что сильные запахи лишь бьют по носу и вызывают раздражение. Но только не в случае с Хильдой. Этот аромат удивительно ей подходит. Она сама как спелый абрикос. Сладкий, золотистый и немного экзотический.

Расмус вдруг понимает, что они прошли молча почти всю дорогу от самого пансионата. Он останавливается, и Хильда тоже останавливается.

– Присядем? – осторожно предлагает он.

Она кивает, и они присаживаются на скалу. Волны набегают на берег, почти касаясь их ног.

– Ой, – спохватывается Расмус. – Здесь, наверное, немного сыро.

– Пустяки, – отзывается Хильда.

Какое-то время они сидят молча. Глядя в бесконечную даль темного моря. Расмус не специалист по части географии, но он представляет, что где-то там находятся Аландские острова.

– Ты это… прости меня.

Он смотрит на нее. Ее взгляд прикован к волнам.

– Простить за что?

– За то, что я сказал. Про то, что ты всего лишь…

– Детсадовская повариха?

– Да.

– Но так оно и есть. Я всего-навсего повариха детского сада. Здесь ты абсолютно прав.

– Да, но все же… я сказал плохую вещь. Точнее… это слишком грубо прозвучало. Совершенно напрасно. Я не понимал, куда меня несет.

– Такое часто бывает.

Расмус кивает. Образ Лолло стоит у него перед глазами. Ее энергия, которая исходила от нее на сцене, когда она играла на пианино, ее поза, жизнь в ее глазах. А следом – пустое пассажирское сиденье в разбитой машине, осколки стекла повсюду. Белый гроб в церкви Норртелье. На похоронах они исполнили ее любимую композицию «Всегда думаю о тебе» Элвиса Пресли. Расмус даже собирался произнести речь. Но, когда день похорон настал, с темными снеговыми тучами и морозными узорами на всех окнах, он понял, что не сможет. И попросил священника вычеркнуть это из программы. Во время церемонии он просто молча сидел в первом ряду. Слушал речь матери Лолло, сестер Лолло. Ему было стыдно за то, что он не в состоянии выйти и рассказать, как сильно он любил свою девушку. Как сильно желал провести оставшуюся жизнь с ней и ребенком в ее животе. Каким все стало без нее… ничтожным. Он сидел там, жалея, что не вылетел через лобовое стекло вслед за ней. Потому что на черта ему такая жизнь, без Лолло? Он больше никогда не сможет сочинять песни. Не сможет выйти на сцену. Даже в душе петь не сможет. Больше у него ничего не будет хорошего. Но такие вещи не говорят на похоронах. Поэтому он молчал. И молчал даже тогда, когда чуть позже стали опускать гроб в землю. Ему пришлось собрать все свое самообладание в кулак, чтобы не броситься следом за ней в могилу. Чтобы не заорать в приступе паники.

Все эти воспоминания Расмус каждый день носит с собой. А теперь он сидит с Хильдой на скалах и не знает, что ему делать. Над их головами с криком проносится чайка. Разве им не пора уже спать? – удивляется про себя Расмус, но он не знает, спят ли они вообще и если да, то когда.

– Причина, почему я не хочу петь… – начинает он.

Хильда оборачивается к нему.

– …в том, что я… не делал этого два года.

– Не пел два года?

Он кивает.

– С тех пор, как умерла Лолло. Моя девушка. Можно сказать – невеста.

Ему трудно встречаться с Хильдой взглядом, но краем глаза, он видит, что она смотрит на него.

– О… я… соболезную.

– Спасибо. Она иногда играла в моей группе, и мы вместе с ней попали в аварию, когда возвращались на машине домой после концерта. Я чудом уцелел. А она – нет. И… она была беременна.