Кристофер Сэнсом – Каменное сердце (страница 18)

– Что случилось?

Тамазин бросила на супруга яростный взгляд:

– К нам вернулся тот офицер. И записал дурака Джека в армию!

– Что? Но они ведь берут в основном неженатых!

– Для нас сделали исключение, а все потому, что Джек вел себя вызывающе, – объяснила молодая женщина. – И позволил себе сцепиться с ним. Джек считает, что может поступать, как ему заблагорассудится. Ему все еще кажется, что он по-прежнему любимый слуга Томаса Кромвеля, а не простой помощник адвоката.

Барак дернулся:

– Но, Тамми, я не думал…

– Молчи уж, несчастье мое! Сэр, не поможете ли вы нам? Джеку велено через три дня явиться к Чипсайдскому кресту и принять присягу.

– Так уж прямо и присягу? Без участия в смотре боевой подготовки?

Барак повернулся ко мне:

– Вояка заявил, что это вовсе не обязательно. Сказал, что видит меня насквозь… что я крепок и способен выносить превратности службы. И он не пожелал выслушивать никакие аргументы, сразу начал орать. Дескать, я признан годным и все такое. – Джек вздохнул. – Тамми права: я вел себя слишком дерзко, вот этот тип и невзлюбил меня.

– Вербовщики должны выбирать подходящих людей вне зависимости от собственной приязни или неприязни, – вздохнул я. – Как его звали?

– Гудрик.

– Хорошо, завтра схожу к олдермену Карверу. – Я строго посмотрел на Барака. – Офицер, возможно, потребует возмещения ущерба, нанесенного его чести, ты же понимаешь.

– Мы тут скопили немного денег, – негромко проговорил Джек.

– Да, скопили! – взвилась Тамазин. – Для ребенка!

Глаза ее наполнились слезами.

Барак пожал плечами:

– Однако их с тем же успехом можно потратить прямо сейчас. Монеты обесцениваются с каждым днем. Тамми, не стоит снова заливаться соплями! Как говорится, деньги – дело наживное.

Я думал, что жена вновь прикрикнет на него, однако она только вздохнула и негромко промолвила:

– Джек, мне бы хотелось, чтобы ты смирился уже наконец со своим положением и успокоился. Ну почему ты вечно ссоришься с людьми? Неужели нельзя жить тихо-мирно?

– Прости меня, – ответил ее супруг смиренным тоном. – Мне следовало заранее подумать о последствиях. Но не переживай, все будет в порядке: мастер Шардлейк сумеет спасти нас.

Тамазин закрыла глаза и тяжело вздохнула:

– Как же я устала, оставьте меня в покое!

– Джек, – торопливо произнес я, – давай-ка выйдем и поговорим о деле. У меня есть кое-какие интересные новости. И я знаю, где нас могут накормить пирогом…

Барак застыл в нерешительности, однако я видел, что Тамазин лучше какое-то время побыть одной.

Оказавшись за дверью, мой помощник покачал головой:

– Ну и буря была!

– Да уж. Градины в Вестминстере лежали на земле сплошным слоем.

Джек кивнул в сторону своего дома:

– Я не это имел в виду.

Я усмехнулся:

– Тамми права. Ты неисправим.

Мы отправились в расположенную возле Ньюгейтской тюрьмы таверну, излюбленное место студентов-юристов и ищущих работу адвокатов. Там уже было полным-полно народу. Компания из нескольких студентов и полудюжины учеников сидела вокруг большого стола. Классовые различия, отметил я, каким-то образом размывались среди молодых людей призывного возраста. Все они были уже основательно навеселе и распевали песню, сделавшуюся популярной после того, как три года назад мы разбили шотландцев в битве при Солуэй-Моссе.

Ну а теперь, подумал я, скотты, подкрепленные тысячной французской ратью, явно готовились навалиться на нас. Впрочем, этому едва ли стоило удивляться после того, как наш король целых три года «рыцарственно» воевал с их малолетней королевой Марией Стюарт. Приглядевшись к развеселой компании, я заметил среди молодежи человека постарше и узнал покрытое шрамами лицо и повязку на глазу: ба, да это же мой собственный домоправитель! Побагровевший от спиртного Колдайрон во всю глотку орал песню. Я вспомнил, что сегодня у него как раз свободный вечер.

– Сходи-ка принеси мне пиво и пирог, – сказал я Бараку, кивнув в сторону стойки, отделенной от таверны перегородкой.

Мой спутник возвратился с двумя кружками пива и двумя пирогами с бараниной. Тяжело опустившись на скамью, он посмотрел на меня виноватыми глазами:

– Простите, что причиняю вам лишние хлопоты.

– Тамазин здорово на тебя рассердилась.

– Она абсолютно права, я это знаю. Мне не стоило раздражать этого тупого солдафона. Военные у нас такие обидчивые. Вы уже слышали? Отряд немецких наемников сегодня утром учинил бунт в Ислингтоне. Хотели получить побольше денег перед выступлением в Шотландию.

– Английские войска не устраивают никаких волнений.

– Вы сумеете вызволить меня из этой истории? – спросил мой помощник серьезным тоном.

– Очень надеюсь. Ты же знаешь, что я сделаю все, что смогу. – Я покачал головой. – Сегодня видел, как сотня людей из городского ополчения уходила от Вестминстерского причала. A в Линкольнс-Инн говорили, что во флоте уже двенадцать тысяч человек. Шестьдесят тысяч ополченцев находятся на берегу Ла-Манша, тридцать тысяч – в Эссексе. Еще двадцать тысяч – на шотландской границе. Милостивый Боже!..

За перегородкой один из разгулявшихся юнцов вдруг выкрикнул:

– Мы разыщем в Лондоне всех французских лазутчиков до последнего! Эти грязные свиньи – не ровня простому англичанину!

– Этот петушок запел бы иначе, будь у него жена и ребенок.

Барак откусил большой кусок пирога и отхлебнул пива.

– Но если бы ты сам вновь стал молодым и холостым, неужели бы ты сейчас к ним не присоединился?

– Нет. Я никогда не стремлюсь бежать вместе со всеми, особенно когда вся толпа несется к обрыву.

Утерев губы, Джек снова приложился к кружке.

Я посмотрел на почти опустошенную им посудину:

– Эй, полегче! Не стоит слишком увлекаться!

– Вы же знаете, что теперь я проявляю умеренность. Не хочу вновь поссориться с Тамазин. Однако воздержание не всегда дается мне легко. Хорошо вам читать нотации по этому поводу… Сами вы пьете так мало, что в вашей кружке и мышь не утопишь!

Я грустно улыбнулся. Действительно, пью я мало. Никак не могу выбросить из памяти отца, который после смерти матери проводил все вечера в таверне. Уже лежа в постели, я слышал, как слуги ведут его наверх, нетвердо держащегося на ногах и бормочущего какую-то чушь. Я дал себе клятву, что никогда не стану таким же пьяницей. Покачав головой, я поинтересовался:

– Так что же тебе удалось выяснить сегодня?

– Мне кажется, что в смерти Майкла Кафхилла кроется нечто странное, – негромко промолвил Джек. – Я поговорил с его соседями, встретился с местным констеблем. Старикан поначалу упорно хранил молчание, так что пришлось ублажить его пивом. Он сказал, что у Майкла были раздоры с некоторыми из местных подмастерьев. С уличными мальчишками, пыжащимися, чтобы изобразить из себя невесть что, и видящими в каждом встречном-поперечном французских шпионов.

– Какого рода раздоры?

– Констебль слышал, как некоторые из них выкрикивали в спину Кафхиллу ругательства. Очевидно, здешним парням не нравилось, как он смотрел на них.

– И как же?

– Да так, как если бы хотел забраться к ним в гульфики.

Глаза мои округлились.

– На слушании об этом не должно прозвучать ни слова. А что сказали соседи?

– Под комнатой Майкла живет молодая пара. Они не часто с ним встречались, разве что слышали, как их сосед поднимается по лестнице или расхаживает у себя в комнате. В ночь его смерти супругов разбудил какой-то грохот. Муж поднялся наверх и постучал, но ему никто не ответил, поэтому он вызвал констебля. Тот взломал дверь и обнаружил, что Кафхилл повесился на потолочной балке. Вырезав полосу из простыни, он связал из нее удавку, а потом встал на стул и ногою отбросил его. Стул-то и произвел шум. – Оживившийся Барак наклонился вперед. – Я спросил у тех молодых соседей, не слышали ли они на лестнице других шагов, направлявшихся вверх или вниз. Они не слышали, но над комнатой Майкла других этажей нет. И констебль вспомнил, что окно в комнате покойного было открыто.

– Лето ведь на дворе, чему тут удивляться!

– Я просто хочу сказать, что некто мог забраться в комнату через окно, удушить спящего Майкла, а затем повесить его. – Барак улыбнулся лукаво, совсем как в прежние времена. – Если хотите, можем завтра сходить туда, поглядите сами. Комнату с тех пор не сдавали. Констебль оставил ключ у молодой пары внизу. Я предупредил их, что могу вернуться, и притом не один.