Кристофер Сэнсом – Доминион (страница 82)

С другого конца снова послышалась ругань: резкие, с призвуком металла звуки.

– Мой человек, который допрашивал эту женщину, только что вошел, – сказал наконец Гесслер. – Позвольте с ним поговорить, и я перезвоню… Да, через десять минут. Да. Хайль Гитлер! – Он положил трубку и буркнул: – Люди Гейдриха. Я рассказал им о шпионском гнезде в правительстве. Сайм будет держать рот на замке?

– Какое-то время.

– Его суперинтендант намерен как можно скорее покончить со шпионским гнездом. Собираются устроить полномасштабную чистку. Нам не удастся долго удерживать крышку котла. Что сказала та женщина?

– Я совершенно уверен, что она не знала про дела мужа. Подозревала, что у него интрижка на стороне. Я спросил, значит ли для нее что-нибудь фамилия Манкастер, и она ответила, что это старый приятель мужа, с которым ей никогда не доводилось встречаться. Я ей верю.

Гесслер нахмурился:

– Чем меньше людей знают о нашем интересе к нему, тем лучше.

– Я задал вопрос как бы невзначай.

– Получается, что она тупиковый путь?

Гесслер с укором посмотрел на него, будто это Гюнтер завел их в тупик.

– Могу я предложить кое-что, герр штандартенфюрер? – Гесслер кивнул. – Когда мы сегодня вечером поджидали миссис Фицджеральд, я заметил напротив ее дома обширный луг – можно сказать, небольшой парк. На другом его конце, ярдах в двухстах или трехстах, есть старое бетонное бомбоубежище. Выглядит довольно заброшенным, но если мы посадим там человека с рацией и мощным биноклем, то сможем наблюдать за домом. Мы отпустим женщину, запретив ей выходить на улицу, и посмотрим, кто наведается к ней в гости. Спасение семей своих агентов – дело чести для ребят из Сопротивления. Звонить ей они не станут, понимая, что телефон прослушивается. Если за ней приедут на машине, наш наблюдатель запишет номер, и мы сядем им на хвост. А если оставим ее здесь, подпольщики ничего не смогут сделать, отсюда им ее не забрать. И я думаю, сейчас мы не вытрясем из нее ничего интересного.

Гесслер с прищуром посмотрел на него:

– Вам определенно не хочется применять к ней жесткие меры, так? Сентиментальные чувства по отношению к женщинам объяснимы, но шпионки не относятся к числу обычных женщин.

– Я не считаю ее шпионкой, герр штандартенфюрер. Однако полагаю, что благодаря ей у нас появляется неплохой шанс добраться до настоящих шпионов.

Гесслер снова задумался, потом кивнул:

– У вас большой опыт в таких делах, верно? Розыск евреев и их дружков. – Эсэсовец покачал головой. – Извините, напрасно я назвал вас сентиментальным. Ваша работа в Германии определенно говорит об обратном, насколько мне известно.

– Благодарю, герр штандартенфюрер, – скромно ответил Гюнтер. Гесслер не казался ему человеком, способным на извинения.

– Если мы берем за основу этот план, нам потребуются люди из посольства.

– Думаю, это необходимо, герр штандартенфюрер. – Гюнтер продолжал настаивать, говоря спокойно, но решительно. – Я считаю, мы сможем их поймать.

Глава 34

Теперь Фрэнк находился в камере с мягкими стенами, где-то в глубине клиники. Стены и пол были обиты грубой, толстой материей – это было все равно что оказаться внутри огромного душного матраса. На ткани виднелись отвратительные пятна, в комнате стоял слабый запах дезинфицирующего средства и рвоты.

Фрэнк отключился после того, как спрыгнул с кресла. А когда пришел в себя, оказалось, что он лежит на полу «тихой палаты»; шея ужасно болела, санитары держали его за руки и за ноги. «Я все еще здесь», – с горечью подумал он и не стал сопротивляться, когда его запеленали в смирительную рубашку и потащили прочь. Ноги его волочились по полу, пациенты оборачивались и глядели ему вслед. В обитой матами комнате с Фрэнка сняли смирительную рубашку, но предупредили, что ему предстоит пробыть тут какое-то время, и если он будет буйствовать, его снова спеленают.

Пару раз заходил доктор Уилсон. Вид у него был разочарованный, точно Фрэнк его подвел. И раздраженный.

– Я-то считал, что вам стало лучше, – с упреком сказал он. – Что такого плохого случилось, отчего вы захотели оборвать свою жизнь?

Фрэнк заметил, что доктор Уилсон смотрит настороженно, что его обращение переменилось. А еще, как ни удивительно, он испытывал страх. Фрэнк предположил, что Уилсон сопоставил попытку самоубийства с визитом двух старых друзей и полиции. Он уже решил, что ему осталось одно средство защиты: ничего не говорить, хранить полное молчание. Он отвел взгляд. Не исключено, что доктор Уилсон заодно с ними.

– Вы останетесь здесь до тех пор, пока не заговорите, Фрэнк, – сказал Уилсон.

В тот миг Фрэнк готов был пойти на уступки, сделать все необходимое, чтобы вырваться из камеры. Но понимал, что даже если его освободят из мягкой комнаты, то все равно будут следить, а значит, предпринять новую попытку самоубийства будет нелегко. Но он обязательно ее предпримет, при первой же возможности. Уилсон посмотрел на пластмассовую чашку с ледяной водой, стоящую на подносе на полу.

– Старайтесь больше пить, – посоветовал он. – Помогает от сухости в горле.

Фрэнк тупо посмотрел на него, находя какое-то извращенное удовольствие в отказе повиноваться. Все это время его держали на удвоенной дозе ларгактила.

Прошло несколько дней. Еду приносили на подносе, а если Фрэнку хотелось в туалет, приходилось стучать в дверь и дожидаться ответа. Доставлявшие еду санитары следили, чтобы он принимал таблетки. Но как уже было с меньшей дозой, Фрэнк обнаружил, что между окончанием действия одной порции и началом действия другой есть короткий промежуток времени, когда сознание остается ясным – слишком ясным: перед его мысленным взором начинали мелькать полные невыносимого ужаса картины. Но было безопаснее и разумнее располагать трезвым рассудком хотя бы в течение недолгого времени. Наряду с молчанием это было единственным доступным ему оружием, и он намеревался пользоваться им так долго, как сможет.

Тем вечером еду принес Бен. Фрэнк лежал на полу мягкой камеры, пристроив голову на выданную ему подушку, и дремал. Дверь открылась с металлическим скрипом, и вошел Бен, держа поднос на одной руке. Он смотрел на пациента несколько иначе, чем раньше, – острый, расчетливый взгляд. Но улыбка осталась такой же радушной.

– Открываем глазки, Фрэнк, встаем. Время ужинать.

Фрэнк сел. Он хотел спросить, сколько времени, но не стал – это означало бы, что он заговорил. Бен – участник заговора, иначе никак, ведь это он привел сюда Дэвида. Часы у Фрэнка отобрали, окон в камере не было, и определить время суток, не считая приемов пищи, можно было лишь благодаря тому обстоятельству, что ночью скрытый за железной решеткой светильник немного приглушали. Ужин в больнице подавали около шести вечера.

– Еще одна холодная ночь, но здесь хотя бы тепло, – сказал Бен, ставя поднос на пол. Пластмассовый поднос, пластмассовые тарелки и приборы, кусок сероватой рыбы в окружении водянистых овощей, блюдце светло-желтого желе и еще – в пластмассовом судочке, рядом с чашкой воды, – таблетки. Фрэнк заметил, что пилюли другие: того же цвета, но крупнее.

Бен опустился на корточки.

– Ну же, приятель, – произнес он вкрадчиво. – Это я. Поговори со мной, Фрэнки.

Фрэнк снова посмотрел на таблетки. Определенно другие. Ему вспомнились истории о пациентах, которым давали то, отчего они становились бесплодными. А может, Бен дает ему что-то другое. Спросить нельзя, это означает заговорить. Он воззрился на Бена. Санитар вздохнул и покачал головой.

– Господи, Фрэнк, – сказал он. – Какой жуткий взгляд! Уж лучше бы ты ухмылялся.

Фрэнк протянул руку и взял чашку с водой. Потом положил в рот таблетки, проглотил их и открыл рот, чтобы Бен проверил, как обычно. Тот нахмурился.

– Ну ладно, если ты так хочешь. – Он кивнул на поднос. – Налетай, вот твой ужин.

Есть не хотелось. Фрэнк отошел и уселся у дальней стены. Бен тяжело вздохнул.

– Послушай, Фрэнк, – сказал он. – Тебе надо покушать. Сильнее всего Уилсона обеспокоит, если ты не будешь есть.

Его взгляд и слова казались мягкими, но было в его лице что-то еще. Фрэнк зажмурил глаза. Спустя секунду он услышал, что Бен уходит. От запаха рыбы на подносе накатывала тошнота. Вскоре он почувствовал сонливость и стал кивать носом.

Очнувшись в какой-то миг, он обнаружил, что главную лампочку выключили, и с потолка камеры льется лишь приглушенный свет. Ночь, должно быть. Поднос убрали, – наверное, Бен заходил и унес его. Этой ночью все казалось каким-то странным. Фрэнк вспомнил о визите Дэвида и Джеффа, о том, как он обрадовался встрече с Дэвидом. Но теперь тот в стане врагов. В памяти всплыл разговор об умиротворении в университете: как здорово было сознавать, что Дэвид и другие всерьез прислушиваются к его мнению. Фрэнк чувствовал, как слезы подступают к глазам, но слишком устал и не мог даже плакать.

Он снова заснул, на этот раз глубоко. И резко пробудился из-за звука отворяемой двери. Включился свет. Фрэнк заморгал, сбитый с толку. Он почувствовал, что кто-то ставит его на ноги.

– Что…

Сильные руки развернули его, и теперь Фрэнк смотрел в лицо Бена. Выражение его было суровым, губы под сломанным носом вытянулись в тонкую линию.

– Тебе придется пойти со мной, Фрэнк, прямо сейчас, – произнес Бен тихо, но очень веско. – Я доставлю тебя в безопасное место. Идем. Только никому ни слова – не вздумай теперь начать разговаривать, будь любезен. Иначе мне придется тебя вырубить. Я этого не хочу, но сделаю.